Вячеслав Бакулин 
Сказки апокалипсиса

Вселенная «Метро 2033» – 59

«Метро 2033: Сказки апокалипсиса / Сборник»: АСТ; Москва; 2015
ISBN 978-5-17-090429-7
Аннотация

«Метро 2033» Дмитрия Глуховского — культовый фантастический роман, самая обсуждаемая российская книга последних лет. Тираж — полмиллиона, переводы на десятки языков плюс грандиозная компьютерная игра! Эта постапокалиптическая история вдохновила целую плеяду современных писателей, и теперь они вместе создают «Вселенную Метро 2033», серию книг по мотивам знаменитого романа. Герои этих новых историй наконец-то выйдут за пределы Московского метро. Их приключения на поверхности Земли, почти уничтоженной ядерной войной, превосходят все ожидания. Теперь борьба за выживание человечества будет вестись повсюду!
   Какие они, сказки 2033 года? О чем? Кто их герои? Сколько в них вымысла, а сколько — самой что ни на есть правды? Сильно ли изменились истории, которые родители на станциях метро и в подземных бункерах рассказывают на ночь детям, а взрослые — друг другу? А может, сказки даже через двадцать лет после конца света остались прежними, а изменились люди? Способна ли когда-то услышанная сказка однажды воплотиться наяву в жизни человека, и если да, то как она в этом случае ее изменит? Ответ на этот вопрос постарались дать участники третьего официального конкурса рассказов портала metro2033.ru. И традиционный бонус — эксклюзивная история от главного редактора «Вселенной» Вячеслава Бакулина!

Сборник
Сказки апокалипсиса

Сказка — ложь?
Объяснительная записка
Вячеслава Бакулина

Говорят, что если нечто произошло единожды — это случайность. Оно же, но повторенное дважды, вполне разумно было бы списать на совпадение. А вот ежели оно случилось трижды, то это, друзья мои дорогие, уже тенденция.
   И коль скоро вы держите в руках эту книгу (на бумаге или в электронном виде, который, я абсолютно уверен, приобретен вами легально, а не скачан подлым пиратским образом), итог третьего официального конкурса рассказов по «Вселенной Метро 2033», значит, тенденция эта положительная.
   А еще знаете, что следует из этого факта? Во всех нас — вполне опытных «метрописцах» и новичках, только-только приобщающихся к сладкому бремени славы, взрослых дяденьках-тетеньках и совсем еще юных «сталкерах до шестнадцати и старше» (на самом деле — и младше тоже, но вы же помните, надеюсь, что все без исключения книги «Вселенной» маркированы «16+»?) — не до конца еще умер ребенок. Тот самый чудесный, добрый, искренний, немного наивный и до бесконечности любознательный человечек, глядящий на мир широко распахнутыми доверчивыми глазами. Который не стесняется признаться: «Да, я люблю сказки». Страшные, забавные, поучительные и даже волшебные. Сказки о героях и злодеях, шутах и правителях, красавицах и чудовищах, сказки о любви и ненависти, отваге и трусости, бескорыстии и алчности. Те самые, которые — в этом нет абсолютно никаких сомнений — обязательно будут рассказывать даже там, в жутковатом альтернативном будущем, порожденном фантазией Дмитрия Глуховского и всех тех, кого он увлек за собой. Рассказывать на ночь детям и просто так — друг другу. Во время краткого затишья перед очередной схваткой, и коротая время на кажущейся бесконечной ночной вахте. Развлекая. Передавая жизненный опыт. Предостерегая. Сберегая память о былом — далеком или случившемся совсем еще недавно. Оставшиеся практически неизменными с прошлой жизни, изменившиеся почти до неузнаваемости или даже рожденные здесь и сейчас: на руинах каменных джунглей и среди джунглей природных, у чадящих лагерных костров, в продуваемых всеми ветрами палатках, в сырых и мрачных туннелях метрополитенов, в тесном бетонном чреве бункеров. Сказки Апокалипсиса.
   Как знать, может быть, именно эти сказки станут той самой нитью Ариадны, связывающей «homo troglodytus» с прошлым. Не позволят ему окончательно деградировать. Помогут вновь нащупать во мраке и дикости безжалостного нового мира видимую очень немногими узкую тропку, ведущую назад, к «homo sapiens». Воистину разумному  человеку, понимающему разницу между приходящими и вечными ценностями. Любящему и берегущему такую маленькую и хрупкую точку во Вселенной, когда-то давно названную планетой Земля.

Павел Старовойтов
ФАЛЬШИВАЯ ЖИЗНЬ ИНДИВИДА

Сказка ложь, да в ней намек!
Добрым молодцам урок.
А.С. Пушкин 

Ладони сильно вспотели, пальцы то и дело сползали с рычага управления мото-багом. Стабильное, гулкое фырчание мотора уверенно продолжало ввинчивать трехсотмиллиметровый саморез головной боли в черепную коробку. Невыносимое однообразие вылетающих навстречу дуг бетонных колец оживляли лишь плещущий на сквозняке флажок, да резко дергавшийся на поворотах и неровностях рельсового полотна пулемет, лениво свесивший дуло за серые перила.
Встречный ветер заставлял водителя жмуриться: ни лобового стекла впереди, ни очков на шлеме машиниста предусмотрено не было. Не так часто вспомогательный мото-баг выдвигается на позиции, да еще с полным отрядом на борту.
На очередном изгибе туннельной кишки машину ощутимо подбросило, каски на головах солдат встретились, и под металлическое «дзынь» ганзейская «ракета» ворвалась на пограничную станцию. Баг резко затормозил, Ивана едва не выбросило на рельсы: при остановке массивный трехствольник рьяно потащил бойца за собой. Пулемету не терпелось вступить в бой.
—  Приехали, — раздалось где-то спереди. — Пошли, пошли, пошли, пошли!!!
Пространство обороняющихся казалось сжатым до невозможности. Покрытая рифленой сталью площадка лежала прямо на путях левого от платформы туннеля. На этом пятачке, отгороженном от врага заполненными песком мешками, толкались пять человек; то и дело высовываясь из укрытия, они били короткими очередями в темноту туннеля. С платформы бойцов Ганзы поддерживала плюющаяся трассерами двухъярусная сторожевая вышка. Обшитая не одним слоем досок, с расположившимся на втором этаже «Утесом», она являлась серьезным аргументом против нападающих. Правый туннель в сторону соседней станции был замурован.
Иван перемахнул через перила бага и чуть не споткнулся о тело убитого ганзейца. На площадке лежала только нижняя его часть, верхняя — уходила прямо под корпус машины, на рельсы.
«Не обманула-таки “молния” о прорыве красных. Атаковали, сволочи...»
Вообще трупов вокруг хватало: и на ящиках возле башни, и у брустверной полосы лежали бездыханные кули в серой потертой форме.
Взорвавшаяся где-то граната заляпала грязью стекло шлема. Повалившись на рельсы, Иван пополз в сторону защитных сооружений. От вышки снова начали исходить светящиеся в полутьме лучи. Ваня перехватил «гатлинг» поудобнее и, быстро меняя позицию, открыл шквальный огонь по врагу.
Гильзы принимали удары бойка и падали вниз. Бряцанье цилиндриков о стальной пол площадки грубо сминалось шумом выстрелов из постоянно вращающихся стволов. Первый, второй, третий... снова первый, второй... далее по накатанной. Нескончаемые пули гнали напролом к цели. Сквозь железо, сквозь кевлар — свинцовые зубы скорострельного пулемета прокусывали все, что только попадалось на их смертоносном пути.
Плечо ломило от напряжения — коммунисты падали, как подкошенные. Предплечье и запястья стонали под отдачей кустарного минигана —  рельсы туннеля заполнялись мертвыми телами, но бетонный пол все еще был виден.
В пылу сражения Иван не заметил, как взорвалась и посыпалась мелкой крошкой блочная стена, перекрывающая соседний туннель. Баррикада разлетелась с оглушительным грохотом, похоронив под собой нескольких человек.
Дула трехствольника повернулись к только что образовавшейся пробоине. Из прорехи валил густой пар. В следующую секунду остатки стены рухнули, и раздвигаемые неведомой силой обломки податливо сползали с рельс в стороны. Что-то мощное продиралось из пролома, что-то черное и большое протискивалось с той стороны.
По тронутым ржавчиной рельсам, движимая скрытыми за стальными пластинами колесами, на станцию вползла длинная металлическая трапеция. Бронированные бока монстра, словно жабью кожу, покрывала россыпь из заклепочных бородавок. Бойницы и двери были плотно задраены. Впереди, выполняя роль тарана, шла утяжеленная строительным мусором и уже порядком покореженная грузовая платформа. Горячая струя трассеров с вышки наспех обожгла заслонки глубоко посаженных бойниц парового монстра. Искры на долю секунды осветили распахивающиеся люки бронепоезда.
—  Что за?..
В мгновение ока стальная черепаха красных «взорвалась»: гарпуны со страшным свистом послали крючья в сторону защитных сооружений. «Кошки» прорвали бруствер, песок шуршащим потоком заструился по бокам более удачливых мешков-соседей. Некоторые «снаряды», нанизав на себя нерасторопных солдат Ганзы, крепко засели в обшивке сторожевой вышки. Пули в очередной раз чиркнули по панцирю бронепоезда, но прокусить трапециевидные доспехи они не могли.
«Да-а, и как же теперь быть?» — мысли в голове Ивана лихорадочно сменяли одна другую, как вдруг веревки выброшенных на платформу крюков натянулись. «Красная» махина дрогнула и попятилась обратно в туннель.
—  Ура! — чуть ли не в голос завопил Иван, но, услыхав крики справа, посмотрел на сторожевую вышку — она кренилась.
Под напором буксирующей массы поезда крепления башни «поплыли» — анкер-шпильки, вывороченные стальными опорами вместе с кусками гранитной отделки платформы, болтались теперь над поверхностью станции скрюченными оцинкованными обрубками.
Одна из веревок лопнула, остальные, не ослабляя хватки, опрокинули башню. Блокпост захлебнулся в пыли, осколках и криках умирающих...

—  Ваня! — отдалось в голове.

Присев, а затем опрометью бросившись за уцелевшие баррикады, Иван принялся методично перемешивать еще не остывшими дулами своего «гатлинга» так внезапно поднявшуюся вокруг пылевую завесу.

Из коридора отчетливо донеслось шуршание приземляющихся на пол полиэтиленовых пакетов.
«Варежка!» — пророчески выдохнули его губы имя молодой супруги.
Случайная передышка в обороне грозила затянуться на долгие-долгие часы: по дороге с работы жена всегда притаскивала что-то съедобное, попутно загружая Ивана бытовыми проблемами, а также случившимися с ней за день событиями. Апогей наступал, когда Варвара просила супруга об ответном отчете. Мысли в голове тут же замирали, прятались под серый клубок мозговых извилин, словно боясь показаться, накликать случайную бурю-беду.
«Подняться, притащить тяжелые пакеты на кухню и... мигом обратно, под землю».
Напряженный взгляд покрасневших от переутомления глаз, мерное, почти гипнотическое покачивание минигана в мониторе.
—  Варя, оставь сумки, я их сейчас отнесу.

Пальцы сработали автоматически — последняя пуля в ленте прошила неожиданно мелькнувшую в проломе фигуру вражеского снайпера, и под шум канонады нападавших начался долгий и рутинный процесс перезарядки. Неприятель не думал отступать, ганзейцы были на грани поражения.

«Сейчас, Варька, сейчас... разберусь с кодлой этой и...»

Крышка, удерживающая пулеметную ленту, открылась с трудом. Уже пустая, металлическая змея сорвалась вниз и с лязгом упавших на камень цепей осталась где-то позади.
Руки сами выполняли отточенные и такие медленные манипуляции по установке новой, полной патронов ленты в гнездо кустарного пулемета.
В проломе над туннелем показался еще один снайпер — пуля калибра девять миллиметров выбила сноп искр на полу и рикошетом поразила вынырнувшего из пыльного облака бойца.
«Давай, давай же... скорей!»
Пальцы все так же, не спеша, закрыли крышку и привели оружие на боевой взвод.
—  Наконец-то, — губы Ивана машинально сложились в улыбку. — А теперь... А-ГОНЬ!

Внезапное бряцанье столовых приборов заставило взглянуть на часы. 19.45. Сколько прошло с момента поворота Варежкиных ключей в матрице дверного замка? Десять, пятнадцать или все двадцать минут?
Иван опасливо приподнял наушники и покосился на монитор. Резким движением поднявшись из кресла, он быстро покинул комнату, беглым шагом преодолел длинный темный коридор и толкнул кухонную дверь. Кафельная плитка тут же принялась хищно вытягивать тепло из ступней мужчины.
—  Варя.
Жена молча допивала чай за столом. Брикетик ванильной пастилы безвозвратно скрылся в Варварином рту. Смятая упаковка от съеденного только что лакомства безжалостно выброшена в мусорное ведро.

В это самое время в комнате за стеной скорострельный пулемет в руках Ивана бесцельно крошил бетон над головами наступающего сонма врагов.

* * *

Живое, яркое видение из прошлого бесследно исчезло, оставив перед глазами мигающие пятна да грязный брезентовый полог навеса над головой. Нескончаемая возня немытых, мечущихся в горячке тел на соседних койках раздражала. Мужчину с забинтованным боком вывернуло прямо на пол — возвращения в реальность были отвратительны. Само существование в Московской подземке казалось невыносимым и уж точно не таким романтичным, как в фантазиях писателей двадцатилетней давности. Зловонный смрад заполнял станции и туннели, радиация сжигала затаившихся под землей жителей, награждая тела незаживающими, вечно сочащимися гнойниками. Голодные обмороки, пустячные заболевания, выкашивающие целые станции... Мучительная агония перед неизбежным, но так медленно приближающимся концом. Бессильно уронив лысую, разрывающуюся от духоты голову на подушку, человек протер рукавом рот и закрыл глаза. Забытье наступило почти мгновенно.

* * *

Автоматные дула Иван приметил сразу, как только автобус въехал под мост. Притаившихся сталкеров было с десяток: то там, то здесь в ряду бетонных колонн эстакады показывались лысые морды противогазов. Автобус затормозил.
«Засада!» — ударило где-то в голове и пальцы крепче сжались вокруг поручня. — Выбив стекло, спрыгну на асфальт, — прикидывал Иван, затравленно озираясь по сторонам. Вокруг, как назло, ничего, за чем можно было бы укрыться от огня нападающих, не наблюдалось.
Двери автобуса распахнулись.
«Ты что?! — чуть не крикнул Иван водителю, но вовремя сдержался. — Он с ними заодно...»
Пассажиры, будто не видя приближающихся вооруженных людей, продолжали болтать по телефону, читать, пялиться в окно. Сидящий у двери мужчина даже умудрился заснуть: голова его с закрытыми глазами безвольно склонилась и уперлась подбородком в грудь. Иван запаниковал — он никак не мог предотвратить грядущую катастрофу.
Сталкеры были совсем рядом — шаг, другой... и в салон ввалилась сгорбленная запыхавшаяся старушка. Протолкнув тележку через турникет, она деловито уселась на свободное место подле спящего мужика. Двери закрылись, автобус уверенно подался вперед, снаружи было пусто. Ваня с силой потер глаза — нападавшие бесследно испарились.
«Кто это были, чьи сталкеры? Направить такое многочисленное подразделение в город могли только мы, Полис или коммунисты. Рейх, а уж тем более бандиты, большими группами на поверхность не поднимаются».
—  Выходите? — размышления Ивана прервал голос из-за спины.
—  Что, простите?..

Автобус резво скрылся за поворотом, вытолкнув Ваню возле обшарпанной девятиэтажки. «Работа... И почему это летом общественный транспорт ходит так быстро: не успел на ступень ногу поставить, как уже выходить пора».
Мужчина посмотрел по сторонам — обыденное засилье прямых линий: серые параллели проезжей части, припорошенные мусором пыльные плоскости обочин, редкие выжженные солнцем вертикали деревьев и коробки, убогие, угловатые бетонные кубы. Расшитые сеткой замазанных швов, здания тянулись в левую и правую стороны от Ивана. Ни одного яркого пятнышка. Банальное однообразие... «Прямо как моя жизнь. Прямо как все эти гребаные цифры».
В трудовой книжке стояло клеймо «экономист».
Иван очень не любил свою профессию. Каждый раз, подходя к зданию, он долгое время стоял у входа — не решался открыть дверь. Проблемы со счетом наблюдались у него еще со школы. Одинаковые математические действия с одними и теми же числами всегда давали разный результат. Ваня долго мучился, подгоняя ответ под нечто среднее и правдоподобное. Решение учиться на экономическом факультете приняла за него мать. Будучи бездумным подростком, Ивану было все равно куда поступать, лишь бы не идти в армию. «Одна из самых перспективных специальностей сегодня, — женщина показывала сыну какую-то страничку из справочника Московских вузов. — Получишь диплом и с такой профессией всегда сможешь себе место найти». Пренебрежительный взгляд Вани заставил мать произнести одну из любимейших своих фраз: «Учти, сын, без бумажки ты — никто. Высшее образование получить нужно».
—  За что мне все это? — в очередной раз спросил себя Иван.
В последнее время он совершенно перестал успевать за темпом экономического отдела. Почти каждое утро мужчина говорил матери, что на работу не выйдет. Однако после настойчивых уговоров снова садился в автобус. «Ты что?! Тебя ждет блестящая карьера, — гнула свое мать. — Послушай меня, не дури». И Ваня слушал... слушал... слушал...
Он тяжело вздохнул, ладонь его обреченно легла на ручку двери — опять предстояли долгие, тягостные часы в компании толпы гротескных числовых лилипутов.

* * *

Однако вместо вестибюля с сидящим за столом охранником мужчина увидел высокий и почему-то движущийся свод станции. Голова его приподнялась. Подобия жилищ, плавно выплывающие из-за спин несущих носилки людей, вставали плотными стенками по обе стороны от процессии. Палатки расступались, словно пропуская санитаров вперед. Вне лазаретной душегубки сознание прояснилось. Глухо, как будто издалека, начали пробиваться звуки жилого сектора: шорохи, скрипы, голоса. Мгновение — и шум станции зазвучал в полную силу. Такой же гвалт сопровождал его и тогда, когда, закинув за спину рюкзак с письмами для Полежаевской, он въехал в темное жерло туннеля.
Колеса «Стэрна» так и норовили зацепить край бетонного желоба между рельсами. На гнутых ободах красовались сплетенные из дырявых велосипедных покрышек косы шин. Лампочка в 4,5 ватта тускло освещала пути впереди. Фару с закрепленным у заднего колеса цилиндриком динамо-машины соединял тонкий белый проводок. Гуттаперчевой змейкой вился он по ржавой, местами облупившейся раме велосипеда.
Вильнув колесом и уйдя от столкновения с шершавой стенкой желоба, мужчина не заметил скользнувшего из темноты силуэта.
—  Осторожно!
Ватага ребятишек, закружившись вокруг носилок, заставила одного из санитаров споткнуться. Ноша дала сильный крен, и перевязанный мужчина свалился прямо на гранитные плиты платформы. Болевой шок погасил и без того тусклый свет станции. Перед глазами снова возник плоский монитор.

* * *

—  Ух ты, Варька, смотри какой ствол! — Иван поманил супругу к себе, чтобы похвастаться только что добытым «Браунингом М2НБ».
Откровенно скучая, Варвара встала с дивана и подошла к компьютеру. Большую часть экрана занимала какая-то непонятная черная штука.
—  Ну и что?
—  Как что?! Гляди какая мощь! — Иван дал демонстративную очередь над головами стоящих рядом солдат. С потолка посыпалась бетонная крошка. Из наушников тут же раздалось обиженное «Ты чего?».
—  Балуюсь просто, — успокоил мужчина виртуальных бойцов. — Видела?! — Иван снова смотрел на жену горящими глазами. — По весу я реально поднять бы такой не смог, не то что стрелять — такие на бронемашины ставили, а тут... Сначала «гатлинг», теперь вот «браунинг»... Хоп! —  мужчина ловко перекинул могучее оружие из одной руки в другую. —  Прямо, как ГэМэЧел красных.
—  Кто? — в последнее время Варя совершенно перестала понимать, о чем говорит муж.
—  Не важно, — пренебрежительно отмахнулся Иван. — Ты все равно не оценишь.
—  Слушай, а пойдем в кино? — внезапная мысль заставила Варежку улыбнуться. — Я смотрела — сейчас много любопытного крутят.
«Уйти из дома сейчас, когда в руках “большая пятидесятка”? Ну нет».
—  Варька, ты чего? — монитор перед глазами мужчины сменился уличным окном. — Там уже темно совсем. Пока оденемся, пока дойдем...
—  Можем на маршрутке поехать, — добавила ободрившаяся Варвара. — Давай, одна нога — здесь, другая — там.
—  Не-е, поздно. Все равно опоздаем.
—  Откуда ты знаешь? Пойдем скорее, к последнему сеансу доберемся точно. Всего только восемь вечера!
—  Нет.
—  Ну давай. — Варвара навалилась на мужа сзади и принялась отнимать Ванину руку от компьютерной мыши.
—  Ты чего?! — Иван с силой толкнул супругу. — Меня же убьют сейчас!
Женщина обиженно уставилась на него. Из-под спущенных наушников, словно мысли мужа, доносились крепкие ругательства. Картинка в мониторе мерцала от частых выстрелов и беготни.
—  Не пойду я никуда, понятно? Ложись вон, — мужчина указал на диван, — поспи. Или в телефоне полазай.
—  Мне иногда кажется, что я тебе совсем не нужна... — Варя медленно направилась к двери.

Хоть такого и не было предусмотрено сценарием игры, но оно все-таки происходило.

Допрос проходил в затхлой и сырой комнатушке. Иван сидел посреди помещения на хлипком складном табурете, заведенные за спину руки были крепко стянуты тонкой алюминиевой проволокой. В метре от пленника нашла свое место прикрученная к полу парта с поднимающейся столешницей. На ней, освещая комнату, стояла уже порядочно сгоревшая свеча, у основания которой в жарком экстазе слились за ведением протокола общая тетрадь в клеточку и в меру тупой простой карандаш. По темным углам помещения затаились демоны Преисподней.
Само дознание производил дуэт красных офицеров: побои наносились методично, со знанием дела — пинок, удар, зуботычина с другой стороны и опрокидывание на пол, легкая чечетка на пальцах раскинутой кисти, кирзовый мысок в области кишечника... блевотина на полу. Вопросов чекисты не задавали, просто били, ломали личность человека.

Боли Ваня не чувствовал совершенно. Лишь изредка жмурясь, дергал плечом. Даже сейчас, когда его мордовали, и тогда, на осаждаемой станции, при попадании в тело свинца или очередной смерти в крутой заварушке любой части метро, Иван ощущал только онемение в задействованных на клавиатуре пальцах и некоторую тяжесть в плечах.
В реальной жизни после подобных побоев и следующего за этим «смакования» развороченного лица, переломанных конечностей и, что гораздо страшнее, повреждения внутренних органов, Ваня наверняка бы раскололся, запросил у чекистов пощады. Однако, будучи под защитой гибкой брони широкого жидкокристаллического монитора, мужчина иногда даже позволял себе в адрес палачей циничную ухмылку — бейте, мол, сволочи, я — настоящий кремень! Искры-то выбьете, а вот нутро посмотреть — это еще попотеть придется.
Удар в солнечное сплетение моментально выбил воздух из легких и заставил его задохнуться. Картинка резко поплыла перед глазами, начала быстро темнеть — Иван терял сознание.

Выброс в основное меню был воспринят как обидная пощечина, но и та не шла ни в какое сравнение с событиями, произошедшими далее. Домой после недельного отпуска на даче вернулась отдохнувшая мать. Вдохновленная физическим трудом на грядках, подзаряженная молекулами чистого, без примесей выхлопных газов, воздуха, она ворвалась в квартиру свежим, непредсказуемым вихрем. Вихрем перемен.

Иван как раз готовился метнуть в часового нож и продолжить разведку в режиме «стелс», как вдруг в спину ударил неожиданный комментарий матери:
—  А знаешь, там Емеля был.
«Там... Емеля...» — Ваня покосился на зажатое в пальцах лезвие «карателя», пытаясь понять и соотнести услышанное.
Ах да, «там» — это на даче, «Емеля» — старый друг, с которым они проводили кучу времени вместе. Но после внезапной женитьбы товарища жизненные дороги приятелей резко разошлись. Емельян сделался тяжел на подъем — у него все время находились какие-то левые, семейные дела. Образовавшийся невесть откуда дефицит тем для разговоров, абсолютно не совпадающие интервалы свободного времени сильно сказались на отношениях друзей. С рождением ребенка Емельян полностью выпал из жизни товарища.
—  Каждые выходные ездит. Представляешь? — довольная, что выдернула сына из компьютера, женщина с улыбкой продолжила: — У него второй мальчик уже, Елисеем зовут. Первый на следующий год в школу пойдет, взрослый совсем.
—  Ну и что? — отрешенно отозвался Ваня, часто тыкая пальцем в левую кнопку мыши.
—  А то, — мать обиженно посмотрела в сторону. — Не ленится, тетке своей помогает: забор поставил, крыльцо обновил. Тридцать два стукнуло... всего на три года тебя старше, а уже пару ребятишек завести успел.
Забавнее всего, что именно стремясь походить на столь превозносимого друга, Иван полгода назад и женился. Общение с Емелей не возобновилось, зато ворчание родительницы и внутреннее одиночество немного отпустили мужчину.
Первое время молодожены не вылезали со всевозможных выставок. Активно участвовали в играх городского ориентирования, зависали в ресторанчиках после просмотра очередной киноленты. Все было замечательно, пока в один прекрасный день к ним в дверь не постучались заботы. Взаимоотношения ухудшились. Работа никуда не делась, а вот времени под отдых стало отводиться поменьше. После недельной трудовой карусели, дел по дому голова совершенно не соображала, в каких условиях провести короткие выходные.
«Игра в команде» казалась уже не такой замечательной, как до свадьбы. Появилась необходимость оглядываться, брать в расчет мнение второй половины. У каждого оно было свое, отказываться или идти на уступки никто не спешил. Костер раздражения был сложен, осталось поднести спичку.
Именно на этом этапе в квартиру заползло постъядерное «Метро»...

—  У меня внуки будут когда-нибудь?!
Слова матери не давали сосредоточиться на цели: враги совершенно не хотели дохнуть, тело Ивана то и дело ловило шальной свинец, тревожно усилилось дыхание в наушниках — шкала здоровья быстро уменьшалась.
—  Мам! — не выдержав прессинга, мужчина с негодованием поморщился.
—  Что мам?! Мам! Здоровый вымахал, а все в тырнете своем зависаешь, с автоматом, как маленький, бегаешь. Может, проблемы у тебя, к доктору обратиться стоит?
—  Ма-ма! Ну что ты говоришь?! Давай потом, сейчас, видишь, не могу — занят очень.
—  Совсем голову потерял с играми этими дебильными! С Варварой еще как познакомился, женился... слава тебе, Господи. — Мать подняла к потолку глаза и перекрестилась. — Седина в волосах, а все словно пацан. Чем потом гордиться будешь, чего вспоминать?
—  Ма, отвали.
—  Отвали... — женщина сложила снятую кофту пополам. — «Отвали» — это он матери родной говорит.
Иван молчал, сосредоточенно уставившись в яркий экран монитора. Постояв еще некоторое время за спиной сына, женщина удалилась.

Из темноты узкого проема между двумя квадратными, заросшими плесенью колоннами выбежал парень в синем хоккейном шлеме. Цифра «13» на правой стороне головного убора, а также преследовавшие его чудовища, могли многое рассказать о везении приближающегося субъекта.
«Твари! Твари! Твари! Твари!» — горланил «гатлинг», выплевывая пули, словно слюну. Вращающиеся дула, лента, непрерывно подносящая боеприпасы к бойку, побелевшие от напряжения пальцы, сжимающие смертоносный скорострельный станок, — Ваня вновь оказался во всеоружии.
Ужасные гориллоподобные твари, следующие за незнакомцем, с легкостью перепрыгивали мусорные завалы, а также без труда могли двигаться по отвесной поверхности стен.
Затормозив рядом с Иваном, юноша повернулся. В его руках оказался дробовик: грубый деревянный приклад с врезанным в него спусковым механизмом плавно перетекал в гигантский барабан из шести трубок, скрепленных между собой по кругу велосипедными звездами. По всей видимости, патроны с дробиной вставлялись в каждый из стволов. Вот только почему они не выпадали — оставалось загадкой, задней крышки-то у барабана не было.
Рассматривая оружие внезапного компаньона, Иван слишком близко подпустил мутанта к себе. Зверь одним прыжком повалил мужчину на гранитный пол. Зубы монстра впились в прижатый к груди миниган: стволы пулемета меняли свою геометрию под прессом челюстей твари.
—  Твою мать! — только и успел выпалить Ваня.
ПУМ! Черепная коробка мутанта с треском взорвалась, окатив лежащего душем кровавых брызг. На глазах Ивана барабан дробовика незнакомца повернулся, готовясь к очередному залпу. ПУМ! Бас кустарной несуразицы вновь огласил пустынную до недавнего времени Полянку.
В следующее мгновение когтистая лапа схватила «хоккеиста» за голову и грубо, ломая шейные позвонки, бросила прямо на пути.
—  Тринад-цатый... — Ивану почему-то сразу вспомнилась фраза из старого советского мультфильма про чертей. — Теперь мне с этими тварями одному плясать, значит.
Мужчина мигом спрыгнул с платформы, подхватил чудо-оружие убитого и опрометью бросился к спасительному, по его мнению, туннелю.

Бледные фигуры одна за другой подходили к краю платформы и с рычанием прыгали на рельсы. Кто ж мог предположить, что туннель окажется тупиком — метров через пятьдесят Иван натолкнулся на непреодолимую преграду в виде металлической решетки.
—  Два, три... пять! — с ужасом посчитал он идущих за ним мутантов. За спиной — плотно перекрывающие туннель стержни, по бокам — серая и унылая гладь бетона. Выхода нет, патронов тоже — об этом ясно извещала белая пиктограмма в левом нижнем углу. Приклад «дробольвера» глухо ударился о металлический рельс, его место в руках тут же занял старенький самозарядный ПМ.
Силуэт на стене Иван успел заметил еще до стремительного броска твари. Пистолет почти довернулся в сторону мутанта.

Вспышка заставила мужчину отпрянуть от монитора, на котором ясно вырисовалась приближающаяся, полная тонких и кривых зубов раскрытая пасть чудовища...
Звонок домашнего телефона, словно петушиный крик поутру, спас Ваню от неизбежной кончины в лапах мутировавшей фауны постъядерной столицы. Статус и опыт мужчины не пострадали.

* * *

Сознание спонтанной волной снова выбросило человека в настоящее прямо на металлический стол. В лицо бил невыносимо яркий электрический свет. Глаза слезились, но даже сквозь мутную пелену мужчина различал нависшие над ним силуэты. «Не может этого быть...» — человек мысленно возвратился в окутанный сумраком туннель. Опрокинутый «Стэрн» валялся на рельсах, плотное кольцо нападавших с каждой секундой становилось все тесней. В руке одного из бандитов блеснул нож. Последовавший за этим укол заставил тюбинги поплыть, реальность стремительно завращалась перед глазами. Опустевший шприц брякнулся в поддон рядом с головой пациента. Нападающие сначала сменились людьми в серых халатах, затем потолком и стенами операционной. Неудержимая сила швырнула мужчину обратно в пустоту.

* * *

—  Че-го ты сделала?! — словно окаченный ведром ледяной воды, Иван отвлекся от обшаривания стола и медленно повернулся в сторону жены.
   Еще вечером он уехал из дома. Монитор, не веря глазку веб-камеры, погрузился в сонный режим и под мерное урчание системного блока отращивал сожженные рейдами хозяина пиксели. Иван же, взбудораженный пятничным вызовом знакомого геймера, преодолел путь в несколько станций метрополитена и, достигнув указанной флажком навигатора точки, всю ночь качал, а затем обкатывал новый аддон любимой стрелялки. В зрачках мужчины зарождалась одурелость, под глазами с каждым фрагом увеличивались серые мешки. Никогда еще Иван не испытывал такого наслаждения, какое довелось ему ощутить в эту темную ночь на чужой квартире.
«Зря я сорвался, — думал теперь он, кусая губы в кровь. — Остался бы дома, ничего такого не случилось бы...»
Когда физическая усталость взяла верх над игровым экстазом, а дремота на пустых сиденьях вагонов подземелья столицы окончательно сбила ориентацию человека во времени, Ваня явился домой и, видимо, заснул...
Очнувшись под вечер, мужчина не с первого раза смог втиснуть ступни в силки домашних тапочек. Футболки на себе он не ощущал — кто-то заботливо раздел его и укрыл клетчатым пледом.
«Спасибо тебе, загадочный незнакомец».
Ваня устало зевнул, обессиленным «плюхом» водрузил пятую точку на сидение компьютерного кресла. Кнопка с нарисованным новогодним шаром на веревочке нажалась автоматически — до ушей донесся знакомый гул вращающихся лопастей вентиляторов, спрятанных в угловатой коробке системного блока. На экране завертелись разноцветные квадратики, но что-то все равно было не так. Мужчина насторожился.
«Геометрия 7-11 класс» Погорелова, «Пособие по высшей математике»... Иван плавно скользил взглядом по корешкам книг, склонив голову на плечо. «Экономика и...»
Стоп! А где романы «Вселенной»? Неужели куда-то переставил?
Мужчина стал судорожно вспоминать. Осмотрев стол еще раз, он не нашел также дисков «Метро» и пластмассовой фигурки «черного» — некрашеный уродец из лицензионной упаковки игры испарился так же бесследно, как и постъядерные книги, стоявшие рядом с ним.
 —  Где ВСЁ?! — с нарастающим ужасом произнес Ваня.
Сигнальная мелодия загрузившейся операционной системы приятно отозвалась в наушниках, свисающих со спинки кресла.
—  Варвара, куда все делось?
—  Мне надоел постоянный срач на столе. Я навела порядок, протерла пыль...
   Компьютерный стол действительно стал выглядеть более ухоженным: по пустым, убранным рабочим поверхностям гулял ветер.
—  Где диски? — в глазах Ивана теплился луч последней надежды. — Где «черный»?
—  Я все выбросила.
—  Че-го ты сделала?! — словно окаченный ведром ледяной воды, Иван оторвался от обшаривания стола и медленно повернулся в сторону жены.
—  Я все выбросила, — повторила Варвара, делая особый упор на слове «всё». — И книги, и диски, и...
—  Дура!
Ваня рванулся на кухню. Коридор, плитка, сосущая тепло из босых ступней, раскрытая нижняя дверца глянцевого кухонного фасада. Именно здесь, недалеко от раковины, прятался мусорный Тартар квартиры.
Уверенным движением ароматная корзина была извлечена из дээспэшной тумбы. Секунды две мужчина рассматривал содержимое мусорки, надеясь увидеть в ней утраченные метрошные артефакты. Визуальный осмотр ничего не дал, и, опустившись на пол, Иван буквально с головой зарылся в переполненное ведро.
Клочья хрустящих оберток рваными парашютиками валились на кафельное поле, картофельные очистки толстым слоем ложились рядом, гроздь пропавшего винограда вообще развалилась в ладони и забродившие окатыши, прытко проскользнув меж блестящих ножек стола, скрылись под широким навесом углового диванчика. Тишину нарушало только упорное Ванино пыхтение.
—  Я их прямо в мусоропровод вынесла, — рядом с мужем материализовались Варежкины ноги. — Еще утром.
Мужчина пружиной вскочил с пола и схватил жену за плечи. Пальцы беспощадно давили на нежную женскую кожу, грозя оставить после себя темные синие пятна. Варя вскрикнула.
—  Принеси сейчас же! Одевайся, беги, может, дворники еще не успели вывезти все на помойку!
—  Одержимый, — Варвара с трудом оторвала от себя супруга и отпрянула к двери. — Правильно я от гадости этой избавилась, теперь ты не сможешь...
—  Чего, чего я не смогу?! — уже красный от злобы, заорал Иван.
—  Играть!
—  Зачем так кричите? — кухонная дверь отворилась, и на пороге возникла мать Вани с намотанным на голову полотенцем.
Иван затравленно смотрел то на внезапно появившуюся в кухне мать, то на молодую стерву-предательницу.
—  Хер вам! — выпалил он, грубо протискиваясь между женщинами и устремляясь в комнату с включенным компьютером. — Фигушки!
Наушники привычным скачком оседлали уши Ивана. Гермодверь на экране медленно отползала в сторону. На запястье левой руки блестели часы «как у Артёма», рядом с мужчиной стояли его ребята — отряд был полностью готов к подъему в разрушенный много лет назад город.
«Ну и пусть... пусть мне скоро тридцатник. Пусть выдуманный мир игры проповедует насилие и воровство. Пусть! Зато мне здесь комфортно, здесь я могу примерить бессмертие, палить в кого пожелаю, не обращать внимание на заботы настоящего, скрыться от скучных повседневных дел. Тут без меня никуда, тут можно реализоваться. Пусть по накатанной, по написанному кем-то сценарию, но поверить в себя, почувствовать крутизну. Вечный электронный аккаунт поможет пережить физическую смерть. Таких, как я, миллионы. Мы — завсегдатаи постъядерного метро, надежда и опора подземного мира. Мы защитим человечество, мы сделаем так, что однажды оно вернется в свои покинутые дома и увидит Солнце над головой! Мы...»
Одновременно погасшие монитор и свет в комнате довершили катастрофу субботнего вечера, заставив Ивана буквально взвыть от обиды. Скачки напряжения были очень, ОЧЕНЬ редки, а если случались, то не в моменты игры.
Оглушающее молчание системного блока подтверждало правильность Ваниной догадки. Мужчина, встав, посмотрел на улицу — в соседних домах электричество было.
—  Вот черт!
За стеной под еле слышный женский монолог выдвигались и задвигались ящики кухонной тумбы, видимо, в поисках свечей.
Ширк-пш-ш-ш-ш... В прихожей заплясали еле заметные тени.
—  Опять автоматы выбило, — мать накинула кофту и, взяв с полки ключи, направилась к двери.
Иван двинулся следом, светящаяся точка дверного глазка, словно путевая звезда, звала его за собой.
Двойное вращение ключа, поворот ручки и... женщина в страхе отшатнулась от открывшейся двери. На пороге, преграждая выход из квартиры, застыла длинная сутулая тень.
«Черный!!!»
Сердце Ивана сжалось. Поджарый силуэт монстра легко узнавался в светлом дверном проеме. Мутант осклабился и, пробурчав что-то невразумительное, переступил через порог. До начала следующего дня оставалось чуть менее пяти часов...

* * *

Всплеск адреналина заставил мужчину подняться. Потрескавшиеся пальцы крепко обхватили запястье хирурга.
—  Держите его! — резиновая кисть врача дико извивалась. — Привяжите больного к столу!
Навалившийся неизвестно откуда груз опрокинул человека назад. Грубые ремни стянули грудь и плотно притянули пациента к блестящей металлической поверхности.
—  Они идут! — ужас застыл в широко раскрытых глазах оперируемого. — «Черные» обошли ВДНX!
Неимоверно набухшие от напряжения вены, казалось, вот-вот лопнут, зальют помещение кровью.
—  Бегите! — больной забился в диких конвульсиях. — Бегите! Нужно срочно уходить!!!
Мощный удар оборвал крики, ввергнув человека в беспамятство.

* * *

Долговязый силуэт, словно сплетенный из толстых ветвей черного дерева, медленно приближался к Ивану.
—  Не беги... — прошептал на ухо сухой шелестящий голос. — Посмотри в лицо своей судьбе...
Широко открытые темные глаза без зрачков жадно искали Ванин взгляд.
—  Ну же... — непропорционально широкая четырехпалая ладонь обхватила мужчину за голову и потянула его к себе. — Ну же!
Яркая вспышка вернула Ивана в реальность.
—  Фуф, — по телу игромана пробежала мелкая дрожь. «Это ж надо было спутать Емельяна с “черным”!»
Друг детства заявился просто — без какого-либо предупреждения. Будто и не было шестилетнего отрезка тишины да вакуума в общении с товарищем. Приветливо поздоровавшись, гость подождал, пока глаза привыкнут к зажегшемуся свету, после чего протянул хозяевам большой черносливовый торт.
—  Прохладно нынче, — проговорил он, будто ежась от холода. — Дай, думаю, зайду, погреюсь. Мне до гнезда семейного еще чапать и чапать. Не откажите в любезности, приютите.
Чаепитие продолжалось недолго. Заглотив треть принесенного угощения и выпив несколько кружек обжигающего напитка, Емеля засобирался домой.
—  Слушай, — сказал он Ивану. — Поехали со мной. Жена сейчас в деревне, посидим, — мужчина подмигнул товарищу, щелкнув пальцем по шее. — Поболтаем.
Варежка недобро покосилась в сторону гостя.
—  Без обид! — Емельян приложил руку к груди. — Дюже долго Ваньку не видел, страсть как поболтать хочется. Ну, так чего, — мужчина снова повернулся к другу. — Поедешь?

Емельян обитал в высотном многоподъездном доме где-то на окраине города. Кабина лифта остановилась на нужном этаже, кнопка погасла, створки медленно разошлись.
—  Добро пожаловать, дорогой друг Карлсон, ну и ты, Малыш, заходи, — пробормотал Емеля перед тем, как открыть дверь.
Шагнув в квартиру товарища, Иван остолбенел. Вместо обычной узкой, заваленной всякой всячиной прихожей, они стояли посреди вытянутой и очень уютной подворотни. Серая мостовая, поджатая с обеих сторон лотками с пышной зеленью, устремлялась прямо в квадратную арку. Слева от арки стояла телефонная будка, перед которой, поражая своей натуральностью, росло большое раскидистое дерево. Стены прихожей, обложенные панелями из природного камня и дополненные декоративными окнами, плавно переходили на потолок, где графическими продолжениями упирались прямо в светло-голубое небо с пышными громадами белых облаков. Роль солнца в прихожей выполняла округлая потолочная люстра. У правой стены стояла красивая парковая скамья с кованым каркасом.
Повесив ключи внутрь стилизованной под почтовый ящик коробки, Емельян ловко пристроил куртку на одном из суков дерева, сел на скамью и начал снимать ботинки. Иван же, не веря собственным глазам, принялся ощупывать камни брусчатки.
—  Это что-о, — с гордостью протянул Емеля. — На кухню придем, вообще закачаешься. У меня в квартире теперь маленький городок прячется. Вешалка, кстати, вон, — товарищ махнул в сторону дерева. — Каркас металлический, все выдержит.
Кухня оказалась прямым продолжением улочки-прихожей. Пройдя по мостовой мимо таблички «Gl ckliche Lane, 30», мужчины повернули налево.
«Уличное кафе, — подумал Иван, когда они остановились посередине комнаты. — Настоящее уличное кафе!»
Вход на кухню был оформлен под арку, над которой висели большие круглые часы. Натянутый от стены до середины потолка-неба полосатый тент делил помещение на две части. По одной стороне шел кухонный гарнитур с фасадами из мореного дуба, кафельным фартуком цвета корицы да пятнистой гранитной столешницей. Холодильник, вытяжка и плита были единственными металлическими вкраплениями в череде деревянных дверец. Другую сторону украшало панно с изображением небольшого дворика, уставленного столиками. Около стены с выходом на балкон, стилизованной под каменный фасад, располагались стол со стульями и широкая скамья. Комната освещалась светодиодной лентой, прикрепленной к нижней части кухонных шкафов, линейными люминесцентными лампами, подвешенными на крепления тента, и фонарным столбом под старину, стоящим в самом углу.
—  Здорово... — Иван еще раз обвел комнату взглядом. — Мне бы так...
—  Ваня, свою судьбу ты творишь сам. Если по-настоящему захотеть, сделать можно все, что угодно... Похвастайся лучше, во что сутками напролет рубиться изволишь, — Емельян пригласил друга с раскрытому на столе ноутбуку. — А то родительница твоя моей тетке все уши прожужжала о том, что сынуля ее в компьютере зависает, из дома только на работу отлучается, да и то «со скрипом».
—  Да ладно, — начал оправдываться Иван. — Я еще за продуктами выхожу, в кино, опять же.
Говоря это, мужчина судорожно пытался вспомнить название последнего посмотренного им фильма или дорогу до дома с пакетами. Память была нема.
—  Тем не менее, — Емельян достал бутылку вина и полез за бокалами. — Мне даже интересно стало.
—  «Метро», — смущенно признался Ваня.
—  Поезда водишь?
—  Не, — лицо мужчины неожиданно ожило. — Это про постапокалиптическую Москву. О том, как люди от ядерной войны в подземке укрылись и какой образ жизни вести стали. Группировки там разные образовали, делить территорию заново принялись. Средневековье, в общем, только в наши дни.
—  Типа «Безумного Макса»?
—  Вроде того... погоди, сейчас покажу, — Иван подтянул ноутбук, отыскал и начал закачку файла. — Минут двадцать подождать нужно.
Пык! Звонкий хлопок ознаменовал выход пробки из горлышка. Прозрачная гладь стекла наполнилась алым.
К тому моменту, как прогремели первые выстрелы, на столе стояла уже новая бутыль.
Друзья двигались по темному перегону, сидя внутри боевой дрезины. Крупнокалиберный ствол и широкие, нависающие с обеих сторон пластины заслоняли львиную часть обзора. Только в прорехах виднелись уводящие во мрак нити рельсового полотна. Туннель пустовал.
—  Артём, расчисти проход! — голос в колонках требовал от мужчин активного участия.
Совершив несколько размашистых рывков мышью, Иван развернул башню и принялся крошить доски, сваленные кем-то прямо на путях.
Пр-р-р-р-р-р-р-рм. Пр-р-р-рм. Пр-р-р-рм. Тюбинг озарили яркие вспышки. Щепы разорванных деревяшек колючим дождем осыпались на бетон. Не дожидаясь завершения стрельбы, дрезина покатилась дальше.
Внезапно к урчащему шуму мотора прибавился еле заметный стук.
—  Враг сзади!
Неуклюжая башня медленно поползла назад.
—  Смотри, — Иван ткнул на приближающиеся огоньки фар. — За нами гонятся.
Емельяну пришлось придвинуться к экрану вплотную, чтобы разглядеть преследователей.
По изгибающемуся полотну двигалось что-то непонятное. Он предположил, что это обшитый металлом «Урал» с коляской. Но как мотоцикл может ехать по рельсам?
—  Да какая разница, — Иван вдавил гашетку до предела.
Пр-р-р-рм-бздынь... дзынь. Пули, высекая искры, отскакивали от брони догоняющих. Бам-м-м! Платформу качнуло. Разогнавшаяся машина мощно боднула моторизированную дрезину закрепленным спереди швеллером. Иван прицелился и снова пальнул из пулемета. Пр-р-р-рм. Пам! Бинго! Преследователи стремительно сбрасывали скорость. Почти остановившийся «Урал» полыхнул в бетонной трубе туннеля огненным цветком.
Иван с восторгом взглянул на товарища.
—  Чего-то нудно... — Емельян хмыкнул и почесал себя за ухом. — Однобоко как-то. Никакой инициативы. Сиди молча да делай, чего тебе говорят, прямо как в армии. К чему стремиться-то?
—  Ну как...
—  Уровень повысить или оружие новое достать?! Это же глупо... бессмысленно. Где результат затраченного труда? Можно его как-то пальцами пощупать или в руке подержать?
—  Да нет же, — Ваня схватил мышку и полез в папку «Сохраненные». — Это целый мир, целая ВСЕЛЕННАЯ! Вот смотри.
Закадычный друг скривился так, будто отхватил от лимона солидный кусок.
—  Брось ты, стрелялки все одинаковы.
—  Нет, посмотри! Здесь не только ходить и шмалять можно... «Ве-не-ция». Вот он! — Иван победоносно кликнул по файлу. — Мой любимый сейв.
Когда шкала загрузки достигла своего апогея, на экране появилась молодая женщина, из одежды на которой Емельян углядел только полупрозрачные трусы да сеть черных чулок в крупную клетку. Рыжие вьющиеся волосы были крепко стянуты на затылке, большие, выставленные напоказ груди гипнотизировали, притягивая взгляд. Виляя бедрами, незнакомка направилась к выходу и задвинула створки комнаты, выполненные в виде синих дверей метровагона. Проникающий сквозь витражную роспись на стеклах коридорный свет окрасил ее тело в яркие, чарующие тона. Будто сотканная из разноцветных тряпичных лоскутков женщина подошла ближе и, слегка закатив глаза, начала свой приватный танец.
Туго переплетенные над головой руки, покачивания и полуобороты — вся демонстрация прелестей женской фигуры длилась не более тридцати секунд. В завершении, извиваясь всем телом, чудом не продавливая набухшими сосками хрупкую гладь экрана, танцовщица предприняла отчаянную попытку удушить мужчин своим внушительным бюстом. Однако, уловив, что посетитель не один, умерила пыл и, продемонстрировав в очередной раз подтянутость ягодиц, низко наклонилась.
Тишину кухни нарушил нежный женский шепот: «Продлевать будем?»
—  Ну-у, — протянул уставившийся на товарища Иван. — Как?
—  Не, Вань, не впечатлило. Фигура, конечно, симпатичная, но кукольность движений, равнодушная маска вместо лица и статичность самого тела все перечеркивают. Я понимаю, если б нам лет по двенадцать было и женщин мы ни разу не нюхали. Но сейчас... с женой, с детьми... у тебя дети есть, кстати?
Иван отрицательно помотал головой.
—  Жаль. — Емельян снова посмотрел на лицо выглядывающей из-под собственных ног путаны. — В квартире настоящая принцесса живет, а ты на блядей виртуальных пялишься... чудак-человек. Это как баба надувная, только хуже.
Опустевший сосуд из темно-зеленого стекла покинул столешницу. О канувшей в Лету таре напоминала только разбухшая пробка, лежащая на салфетке.
—  Почему хуже?
—  Потому что потрогать нельзя. — Емельян достал из тумбы новый без-четверти-литровый винный заряд. — Набор квадратиков разноцветных: ни тепла живого, ни тактильного насыщения. Вот у меня, к примеру, в гараже мотоцикл стоит. Я на нем иногда по городу разъезжаю, — Емеля зажмурился и плавно провел ладонью из стороны в сторону. — Так вот, разве компьютерный симулятор может передать ощущения от скорости, веса мотоцикла или его управления? А трепет одежды на ветру, подпрыгивание от малейшего камешка под колесом, вибрацию и рокот мотора виртуальная реальность смоделировать может?
Иван молча смотрел на друга.
—  Нет. Вот поэтому игра должна оставаться игрой, а не подменять реальную жизнь человека.
—  Она и не подменяет...
Путана, некогда стоящая на экране раком, разочаровалась в клиентах и ушла в спящий режим. Почерневший экран больше не отвлекал внимание друзей.
—  Ваня, — Емельян ткнул указательным пальцем в лоб сидящего напротив товарища. — Ты, бляха-муха, уже мужик. Отец, будем говорить, будущего семейства. Твоя задача — курс жизненный прокладывать, решения ответственные принимать. Две дамы на шее, а он все бирюльки компьютерные дергает, пальцами по клавишам лупит. Не стыдно?! — Он поднялся и, слегка покачиваясь, скрестил на груди руки. — Или до сих пор думаешь, что главой семьи мама является? Так ошибаешься, — мужчина театрально развел ладони в стороны. — Женщина по жизни ответственна всего за три вещи.
Емеля принялся загибать пальцы:
—  Продолжение рода. Поддержание чистоты в доме. Забота об отпрысках и супруге своем. Мама тебя родила, от заразы и болезней разных оберегла, вырастила. Все! На этом задачи ее кончаются. Теперь жизнь самому вершить надо. Можно понять, когда в виртуальном мире прозябает человек с ограниченными физическими возможностями. Играя, он ощущает полноценность, способность совершать то, чем обделила его реальность. Но ты-то здоров, тебе-то чего не хватает?
Ставя бокал, Иван случайно задел мышку. «Продлевать будем?» — на экране опять показалась раскорячившаяся метрошница.
—  Чтоб тебя... — Емельян покосился и с отвращением захлопнул ноутбук. — Женщина не устраивает — разведись, найди ту, с которой хорошо будет. Пострелять охота — в тир сходи или в пейнтбольную команду запишись. Там тебе и стратегия, и адреналин. Физическая нагрузка, опять же, чувство локтя, игра в команде. К тому же выбываешь после первого попадания. Все как в жизни. И самое главное, — мужчина заговорщически понизил голос, — никаких багов. Так что ножки в ручки и давай, давай, давай... греби пока молодой. А за компьютером на пенсии посидеть успеешь.
Иван глядел на товарища отупевшими, но счастливыми глазами.
«Какой же он все-таки молодец».
После минутного молчания Емельян сел.
—  У меня все, — заключил он и разлил по бокалам остатки красного вина.

* * *

Как человек ни старался, на этот раз открыть глаза ему не удалось.
В комнате находились люди, много людей. Он чувствовал это. Слышал голоса, бряцанье инструментов, шарканье чьих-то ног.
—  Где я? — спрашивало сознание, но одеревеневшие губы не проронили ни звука. — Как я оказался в этом Аду?
Голова пациента наполнялась влажным туманом. Шумы операционной, сливаясь в единый монотонный гул, пронизывали мужчину, высасывали последние силы. Зафиксированный тугими ремнями, он даже не замечал легкого покалывания в груди. Сердце больного билось все реже...

* * *

—  Гммм... Гммм...
Чье-то натужное сопение да требовательные тычки по кончику носа заставили мужчину очнуться и открыть покрасневшие от недосыпа глаза. Напротив него, указывая пальцем на лежащего Ивана, стоял белокурый мальчуган в подгузнике. Соска во рту бутуза ходила ходуном.
—  Это дядя Ваня.
—  М-м? — Недоверчивый взгляд малыша устремился в сторону сидящего папы.
   Развалившись в огромном кресле-подушке, Емельян крутил в руках корявую фигурку трансформера. Лицо товарища выражало глубокую задумчивость.
—  Нет, посмотри, какая егоза. Инженерная мысль, мать ее. Без инструкции хрен разберешься, — поймав на себе взгляд чистых детских глаз, Емеля добавил: — Дедушка с бабушкой брату твоему подарили. Упаковку только выбросили, а заодно с ней и инструкцию... Я же теперь мучайся — как этот автобот в машину превращается? Всю голову сломал, давно бы бросил, да самому любопытно. Смотри, сколько здесь деталек разных.
Не в состоянии переварить всей прелести конструкторского гения производителей маленького пластмассового перевертыша, Иван снова закрыл глаза.

Всего через пятнадцать минут робот обрел, наконец, форму грузовика. Иван допивал вторую кружку чая, когда Емельян, совершив заключительные манипуляции над игрушкой, поставил машинку на стол. Его супруга, так неожиданно вернувшаяся с детьми из деревни, в это самое время собирала Елисея на прогулку. Малыш признал телефонную будку в коридоре своим домом и никак не желал его покидать.
—  Сначала папа, теперь ты, — голос женщины был поразительно спокоен. — Мы на улицу выйдем когда-нибудь?!
—  Аы?
—  Елисей, иди сюда.
Мимо двери мелькнул низенький юркий силуэт.
—  Елисей!

Несмотря на прохладу первых осенних дней, погода в столице стояла солнечная. Едва тронутые желтым деревья наполняли игровой городок воздушными, полупрозрачными тенями, придавая ему какую-то особую, волшебную красоту. Вырастающий прямо из покрытого резиновой крошкой асфальта, с лазурными крышами башен, красными трубами переходов и салатовыми спиралями горок, он служил маяком для детей со всех окрестных домов. Вот и сейчас на площадке было не протолкнуться.
—  Папа, догоняй! — старший, шестилетний сын Емельяна опрометью рванул к игровому комплексу и быстро потерялся в ярких хитросплетениях городка. Маленький Елисей бодро зашагал следом.
—  Ну что, мать, — мужчина передал жене куртку. — Начали?
С неимоверной быстротой он оказался у лестницы. Крепко схватившись за поручни, толкнулся ногами и преодолел прыжком сразу пять ступеней. Оказавшись на широкой площадке, Емеля выпрямился, прошелся по U-образному мостику, после чего с проворством обезьяны начал карабкаться по рукаву из сплетенных канатов. Заметив отца, мальчуган взвизгнул. Крученый желоб вынес ребенка прямо к основанию комплекса. Емельян бросился следом и, настигнув сына у одной из опор, сильно раскрутил его.
—  Не догонишь, не дого...
Обманный рывок в сторону мальчика заставил того вновь забраться по лестнице. Другие дети, глядя на счастливого погодка, начали потихоньку подключаться к игре. Ребятня от мала до велика с неподдельным выражением радости и небывалым азартом убегала от прыткого, неистощимого на хитрости незнакомца. Иван еле успевал следить за круговоротом детворы и молниеносными перемещениями друга. Переливчатый гвалт звонких голосов заполнил площадку в считаные минуты. Емельян отрывался вовсю — не было места, куда он не смог бы протиснуться или запрыгнуть. Были моменты, когда Иван ловил себя на яростном желании тоже поучаствовать в этом сумасшедшем марафоне. Однако, представив всю нелепость своего вида на конструкциях детского городка, ощутил себя лишним и погрустнел.
—  Ладно, Емельян, поеду я, — Иван положил руку на плечо оказавшегося рядом разгоряченного бегом товарища. — Спасибо, что в гости позвал... Тебе теперь с семьей побыть хочется...
—  Погоди, — скрестив над головой руки в знак окончания игры, мужчина повернулся к другу. — Опять через весь город в метро трястись?.. Давай лучше на мотоцикле отвезу. Тем более, гараж отсюда совсем недалеко.
То, что Емеля выкатил из ворот, слабо подходило под привычное понятие «мотоцикл». Первой, самой поразительной деталью мотоцикла была кабанья голова. Светло-бурая, с темными точками маленьких глаз и кольцом, торчащим из носа, она располагалась посередине руля. Длинные «перья»-клыки цвета слоновой кости тянулись от морды животного до переднего колеса, где загибались вверх почти под прямым углом. В раскрытой пасти кроме пожелтевшего ряда зубов виднелась еще и большая круглая фара. Сама рама с закрепленными на ней мотором и бензобаком укрывалась под плотным слоем жесткой щетины. Разросшийся темный загривок плавно спускался к вытянутому, стилизованному под седло каштановому сиденью, задняя спинка которого громоздилась на чоппере круглым деревянным щитом в металлическом обрамлении. С заднего крыла свисал бурый поросячий хвостик с пышной кисточкой на конце. Темная подножка уверенно попирала потрескавшийся серый асфальт.
—  Знакомься, это Боря — мой мотоцикл.
Иван посмотрел на запирающего гараж друга и не узнал его: Емельян выглядел не менее экстравагантно, чем его транспорт. «Когда успел переодеться?»
У мотоцикла стоял человек в круглых очках, с закрытым банданой лицом, а также зеленой каской на голове. Снизу к брейнкапу крепилась массивная на вид челюсть болотного цвета с торчащими кое-где клыками. По бокам головной убор украшали остроконечные уши, а на затылке, стянутая лентой у самого основания, развивалась копна длинных черных волос. Оформленная в той же цветовой гамме, что и каска, кожаная куртка была застегнута наглухо. Перевязь из ремней крепко удерживала двухуровневые защитные накладки, расположенные на плечах байкера. Довершали картину серые джинсы, заправленные в высокие ботинки из толстой кожи с квадратными стальными мысами. Мужчина разворачивал знамя с вышитым изображением клыкастого свиного рыла.
—  «Вархаммер» али «Варкрафт»?.. — саркастически поинтересовался Ваня.
—  Значения не имеет, — Емельян вставил древко в специальный тубус и жестом пригласил товарища садиться.
—  Зачем все это?
—  Не знаю, — Емельян отстегнул от седла еще одну каску и протянул другу. — Наверное, ни за чем. Мне просто интересно менять мир вокруг, делать его необычнее: фантазировать и реализовывать задуманное. Все с поделок в саду началось. То жучков из листьев мастеришь, то елочку к Новому году. Бывало, модули для какого-нибудь большого оригами до двенадцати ночи складывать приходилось. Попробовал однажды кое-что в повседневную жизнь внедрить... получилось. Дальше — больше. Теперь вот за уши от хэндмэйда не оттащишь — втянулся: хожу все, прикидываю, чего да как.
Глаза за стеклами дорожных очков улыбались Ивану.
—  Ты домой собираешься или так и будешь возле мотоцикла стоять?
Иван, надев каску, мигом оседлал «секача».
—  За Орду! — крикнул он, похлопывая ушастый брейнкап товарища. — За Калимдор...
Сжав руль, словно поводья огромного боевого кабана, Емельян тронулся с места.

Тын... Тын... Тын, тын, тын — курсор в виде патрона уверенно прыгал по строчкам меню. Клик! Потемневший экран разродился схемой Московского метрополитена и несколькими абзацами текста в углу. Из колонок полился монотонный мужской голос с легкой хрипотцой: «Отсюда в Полис есть только одна дорога — через Красную площадь. Артём, ты должен...»
—  Я — не Артём! — пробормотал Иван и встал из-за стола.
Ему вдруг в одночасье опостылели бубнящий голос, фигурки псевдолюдей с однообразным поведением, бесконечно повторяющиеся, сливающиеся в одно серое полотно, локации. Волшебство, внезапно свалившееся на Ивана за прошедшие сутки, с лихвой перекрыло красоту виртуальных погружений. Игра не казалась уже такой привлекательной. Пробираясь в сказку через компьютер, Ваня совсем не замечал ее в настоящей жизни. Но теперь... теперь она развернулась перед ним в полную силу — яркая, увлекательная, со множеством неожиданных путей и возможностей. Реальность, казалось, пропиталась сказкой насквозь.
—  Не обижайся, ежели обидел вчера, — говорил Емельян, прощаясь с товарищем у подъезда. — Совсем пьяный был. В общем, если вам коляска, кроватка или вещи какие детские понадобятся, обращайся — у нас на балконе много чего хранится...
Взглянув еще раз на погасший монитор, Иван покинул квартиру. А когда вернулся, встретил у лифта жену. Понурая Варежка стояла возле мусоропровода, откидной люк которого сыто улыбался.
—  Поздно уже, — сама не зная зачем, сказала женщина. — Ведро через край, а одеваться, чтобы до контейнера во дворе дойти, лень. Вот и решила сюда выбросить.
Семь пышных белоснежных роз выплыли из-за Ваниной спины.
—  Держи, — произнес он, улыбаясь. — Это тебе.
Варежка крепко обняла супруга, и лицо мужчины потонуло в мягких каштановых волосах. Запах жасмина кокетливо защекотал ноздри.
—  Знаешь чего, — Иван разглядывал обшарпанные стены коридора. — Вот поеду завтра да красок разных куплю, нарисую здесь поляну с цветами.
—  Зачем? — Варвара отстранилась и удивленно посмотрела супругу в глаза.
—  Пускай на этаже красота будет... А заодно и место работы сменю, — воспоминания о числовых узниках в клетках сметных таблиц заставили мужчину скривиться. — Найду что-нибудь более подходящее, интересное для себя.
Из раскрытого окна пахнуло вечерней прохладой. На мелких камушках детской площадки послышались чьи-то быстрые шажки и звонкий голосок:
—  Папа, догоняй!
Иван улыбнулся жене.
—  Да, Варька... и давай, наконец, ребеночка заведем.
Мужчина не успел опомниться, как Варвара прижалась к нему с небывалой нежностью. Казалось, все ее существо готово было втиснуться в тело супруга, слиться с ним, сделаться чем-то единым. Словно озноб, женщину колотила мелкая нервная дрожь. Иван не мог видеть лица жены, но чувствовал — Варежка плачет. И еще он почти наверняка знал, что она счастлива. Пускай они пока в начале пути и дети — только проект, но от одного осознания сделанного сейчас шага, принятого решения, внутри Ивана разлилась приятная, нежная теплота.

* * *

Очередной удар в область груди не принес ожидаемых результатов: сердце молчало, пульс отсутствовал. На губах лежащего мужчины застыла блаженная, искренняя улыбка. Человек, когда-то заплутавший в лабиринтах постъядерного мира задолго до самой Катастрофы, вновь покидал неприветливые казематы Московской подземки под звонкий салют сдираемых хирургом перчаток.
Когда из палатки вышла бригада уборщиков с завернутым в темный полиэтилен телом, воздух в санитарном блоке успел пропитаться едким сигаретным дымом. Брезентовый портал снова заглотил врачей — внутри ждал новый пациент. Их трудовой день только начинался...

Татьяна Живова
С ТЕХ ПОР, КАК СЛУЧИЛСЯ РАГНАРЁК

Они выжили и построили для себя и своих детей свою собственную сказку. Или былину... Или сагу... Неважно. Важно то, что родную сказку необходимо защищать. Чтобы она не превратилась в страшную сказку.

Лето 2033 года, деревня Осиповка где-то в глухом Верхневолжье 

—  Ва-а-аська! Васька, паразит, где тебя снова лешие носят?! Обед простыл давно, сто раз греть не буду!
Дородная пухлощекая женщина в вышитой по концам намитке высунулась в окно, зорко оглядывая двор и его ближайшие окрестности.
—  Ма-ам, ну ща-ас! Доиграем только... — долетел откуда-то из-за угла нетерпеливый детский крик.
—  Я вот щас возьму хворостину, да так тебе «доиграю»... по мягкому месту!.. Живо обедать! Ишь, князь какой выискался, зови тут его по сто раз! А ну домой!
Из-за угла донеслось разочарованное «у-у-у-у!», потом, немного погодя, в сенях грохнула дверь, что-то брякнуло, покатилось, загремело... Диким мявом взвыла возмущенная кошка, которой впотьмах отдавили не то лапу, не то хвост. Скрипнула дверь, и на пороге возник худенький, долговязый для своих девяти лет мальчонка в выбившейся из-под пояска выцветшей рубашке. В волосах его торчали какие-то соломины, голубые глаза светились задором и упрямством.
—  Вы только поглядите на это чудо в перьях! — женщина всплеснула руками и уперла их в бока. — Опять с Ингваром по сеновалу как сумасшедшие прыгали? Сколько раз говорить...
Она вдруг осеклась, махнула рукой и уже совсем другим тоном распорядилась:
—  Ладно. Умывайся — и за стол. Потом дело тебе будет.
—  Какое еще дело? — насторожился мальчик.
—  Ты поешь сперва!
Васька или, как его чаще звали дома и на улице, Васятка, развернулся на босой пятке и отправился обратно в сени, к рукомойнику. Тщательно намылил руки черным, пахнущим травами, мылом, старательно умылся и насухо вытерся рушником с узенькой скромной прошвой. Многие мальчишки на его месте просто плеснули бы пару раз водой в лицо — и тем бы и ограничились, но родители приучили Васятку очень серьезно относиться к чистоте тела.
Когда он вернулся, в кухне на столе уже дымились миски с зелеными щами. Мать нарезала хлеб.
Васятка втянул ноздрями вкусные запахи и юркнул за стол на свое место.
Обедали молча. Не потому, что сказать было нечего — просто так было заведено в их доме. Да и рты были заняты.
После обеда мать подала Васятке пухлый узелок из своего старого платка.
—  Вот. Снеси-ка в Персюки для тетки Шехназ. Да и Дарью заодно проведаешь.
Расстроившийся было, что его не пустят обратно к дружкам доигрывать, Васятка повеселел. Поход в Персюки обещал много интересного —  куда больше, чем игра в корабль викингов в колючих волнах сена!
Персюками в славяно-алано-урманской Осиновке называли лесной хутор в полудюжине верст от деревни. Жили там весьма интересные люди — Алишер и Шехназ, семейная пара из какой-то неведомой Васятке Персии. Где именно находилась эта их Персия — мальчик не знал, но бывать у них любил. Дядька Алишер слыл среди селян ученым человеком, алхимиком и знахарем. Именно к нему обращались, когда нужно было кого-то полечить, сделать какое-нибудь особо хитрое и сильное лекарство, а то и извести с огородов, полей или из дому не в меру расплодившихся и обнаглевших вредителей. Его жена, Шехназ, была искусницей в разных рукоделиях. Местные бабы и девки постоянно таскали ей лоскутки, обрезки кожи и мехов, бусинки и прочую милую запасливой женской натуре рухлядь, из которой персидка мастерила всякие красивости — начиная от игрушек и заканчивая украшениями и затейливо расшитыми поясными кармашками для мелочей. И не только сама мастерила — но и, бывало, обучала каким-то несложным приемам местных ребятишек. Тетка Шехназ, отличавшаяся редкостным ехидством и довольно острым языком, на вид казалась строгой и равнодушной к детям, но ребятня почему-то к ней липла, как мухи к меду. Дядьку Алишера же дети уважали и побаивались, считая колдуном и шепотом рассказывая о нем разные небылицы.
 Дарья, старшая сестра Васятки, была замужем за сыном Алишера и Шехназ, Данилой. Так что, в какой-то степени, Васятка был родственником этой необычной пары. Что, кстати, прибавляло ему авторитета среди уличанских приятелей.
—  Выйдешь из деревни, — меж тем поучала мать, вытаскивая из волос мальчика соломины и приводя его в достойный вид, — по сторонам не зевай. Особенно в лесу! С дороги не сходи, ягодами-грибами не увлекайся. Не дай бог, попадешься в ловушку! А ежели встретишь эльфа, кикимору или даже лешего — в разговоры особо не вступай, просто дай хлебца — на вот, возьми еще узелок — и спокойно ступай дальше. Хлебушек они любят и тебя не тронут, пропустят. Ну а ежели спросят, куда — так и говори: мол, к дядьке Алишеру иду. Они его знают и уважают — чай, тоже к нему лечиться бегают!
 Васятка очень серьезно кивнул. О том, что родственник знается с лесным народцем, в Осиповке давным-давно ведали. Для взрослых это не было чем-то удивительным, но в глазах детворы добавляло личности знахаря еще большего ореола загадочности и дополнительных поводов его опасаться.
 Прихватив свой деревянный меч (а как же воину в дальнем походе — да без оружия?), Васятка вышел из избы.
—  Эй, ну что, мы будем доигрывать? — нетерпеливо окликнул его сидевший на соседском заборе Ингвар, закадычный приятель с урманского конца.
—  Не, — важно, гордясь предстоящей миссией, ответил Васятка. — Не получится. Мамка велела в Персюки сходить, до дядьки Алишера! — знахаря он упомянул для вящей солидности. — Во, видишь? — показал он узелок. — Отнести велела.
—  У-у-у-у-у... — протянул приятель одновременно с разочарованием, уважением и завистью. Он-то понимал, что его самого родители вряд ли отпустят сопровождать дружка в столь увлекательном походе. Буквально только что ему всучили для присмотра младшую сестренку, которая теперь возилась неподалеку, пытаясь превратить жирного, разомлевшего на солнышке соседского кота в верховую лошадь для одной из своих тряпичных кукол.
Не то чтобы Ингвар не любил нянчиться с мелкой — нет, шестилетняя Йоля — или, по-местному, Ёлка — была на редкость разумным и все понимающим человечком, не доставляющим особых хлопот. Временами приятели даже брали ее в свои игры. Но Ингвар считал, что путешествие на лесной хутор, где живет овеянный слухами, один другого невероятнее, знахарь — совсем не девчачье дело.
Правда, Йоля, кажется, была на этот счет иного мнения. Услышав, куда собрался приятель старшего брата, девочка тут же оставила в покое несчастного мышелова и подбежала к мальчишкам.
—  Ты идешь в Персюки? — дернула она Васятку за рукав. — Возьмешь нас с собой?
—  Ёлка! — грозно прикрикнул брат и, нахмурившись, показал ей кулак.
—  А чего Ёлка, чего сразу Ёлка? — надула губки девочка, начисто проигнорировав его жест и тон. — Как вам, мальчишкам, так можно, а как мне... Между прочим, Огнива с кривичанского подворья давеча хвалилась новой куклой, что ей тетя Шехназ пошила! А у Затеи, ее сестры, новые сережки появились, тетя Шехназ ее научила, как делать! Я тоже хочу так научиться! Ну И-и-ингва-а-ар! — заканючила она. — Ты ведь давно обещался меня туда сводить! И все никак не сводишь!
—  Да ты и молотка-то в руке не удержишь! — отмахнулся брат. — Сережки ей делать учиться, вот тоже придумала!.. А что до Персюков — так это надо у взрослых спрашиваться!
—  Ну так спросись! — уперла руки в бока Йоля с таким видом, будто была крайне поражена братовой бестолковостью. — А то только болтаешь! Воин ты или нет?
—  Тьфу на тебя, девка! — в сердцах плюнул Ингвар. Васятка давно заметил, что грозной взрослой суровости у друга, старавшегося держать сестру в строгости, обычно надолго не хватало. Не по возрасту разумная и не по чину боевая девчушка очень хорошо умела вертеть старшим братом!
Осторожно покосившись на приятеля — не смеется ли над ним? — Ингвар спросил:
—  Мы можем пойти с тобой — если родители разрешат?
—  А то ж нет! — обрадовался Васятка. — В компании и путь веселее!
—  Тогда пригляди немного за этой трещоткой? Я до своих сгоняю, ага?
—  Ага!
Ингвар умчался, вздымая босыми пятками уличную пыль и распугивая копошившихся в ней кур.
—  У меня вот даже и бусинки для сережек есть! — радостно поделилась с Васяткой Йоля. Покопавшись в поясном кармашке-лакомнике, она что-то из него выудила и протянула мальчику раскрытую ладошку. — Вот! Отец с ярмарки привез! Правда красивые?
На ладони ее блестели, переливались стеклянными гранями две нарядные синие бусины величиной с крупную фасолину.
—  Красивые, — согласился Васятка. — Небось, дорогие?
—  Отец за них цивилам аж целый лосячий окорок отдал! — важно произнесла девочка, бережно пряча свои богатства обратно в лакомник. — А окорок этот и рога от лося сменял у эльфов на котенка от Белолапы.
Мальчик понимающе округлил глаза и присвистнул. Да, покупка была очень дорогая! Белолапа из дома Ингвара и Йоли славилась по всей Осиновке и за ее пределами как лучшая в округе кошка-крысоловка. Котят ее всегда охотно разбирали, едва они только приучались матерью к охоте. И еще ни разу никто из их владельцев не жаловался.
Цивилами в Осиновке называли жителей Буянова — села, лежавшего по ту сторону леса. Откуда повелось такое название — Васятка не ведал. Цивилы говорили на том же языке, что и в Осиновке, но одевались иначе, не пользовались доспехами и мечами, да и обычаи блюли иные — хоть в чем-то и схожие с укладом осиновцев.
Васятка несколько раз бывал с родителями в Буянове. Те время от времени ездили туда — на ярмарку и в церковь. В Осиновке церкви не было, но зато были капища, где другие жители деревни молились кто Одину, кто Роду, кто еще каким иным богам.
Несмотря на столь разные веры и обычаи, отношения между Осиновкой и Буяновым были вполне добрососедскими. Жили-то, почитай, сообща — из одной реки рыбу ловили, в один и тот же лес по грибы-ягоды да на охоту ходили. Как тут враждовать? Да и торговали друг с другом помаленьку, за новостями и в гости к соседям бегали, а то, случалось, и роднились даже. Что, впрочем, ничуть не мешало острословам с обеих сторон зубоскалить по поводу чудного уклада жизни соседей... ну так на то они и соседские отношения!
На дороге показался встрепанный и запыхавшийся Ингвар.
—  Разрешили! — уже издали радостно крикнул он. — Ёлка, живо собирай своих кукол-шмукол, мы идем в Персюки!
—  Ура-а-а! — завопила девочка и кинулась запихивать глазастых любимиц в висевшую через плечо холщовую котомку.

Лес между Буяновым и Осиновкой считался почти не опасным. Дикое зверье предпочитало держаться в его глубине и на окраины совалось не особо охотно. Конечно, бывали и потравы полей, когда кабаны или лоси выбирались из чащи и нагло паслись среди посевов, и случаи, когда оголодавшие волки задирали чью-нибудь овцу или корову, но массовых опустошительных набегов не случалось уже лет десять-пятнадцать. Численность расплодившегося было после Судного Дня зверья надежно сдерживали в разумных пределах как осиновские и буяновские охотники, так и жившие в лесной чаще лешие с кикиморами да эльфы.
Судный День или, как говорили в урманском конце, Рагнарёк, случился давно, лет так двадцать назад. Васятки тогда еще и не было на свете, но взрослые очень хорошо помнили те времена и рассказывали детям истории одна другой страшнее. Тут тебе и рушащееся на голову пылающее небо, и плавящаяся земля, и целые города, словно сметенные с лица матушки-земли одним взмахом чудовищной палицы неведомого богатыря, и горы обугленных трупов, и незримая смерть, косившая людей и зверье потом, годы спустя...
К счастью, эти места Рагнарёк не затронул. Взрослые говорили, что рушить в эдакой глухомани было просто нечего, потому Безносая и пронеслась мимо, лишь коснувшись этой земли краем своего савана. Но и этого хватило.
Васятка слышал от взрослых, что раньше, до Судного Дня, в Осиновке никто не жил. Да и Буяново стояло не особо населенное — так, доживали свой век в трех-четырех избах несколько стариков-цивилов, да летом и на праздники наезжали из города их дети и внуки со своими детьми. Нынешнее население Осиновки тоже ранее жило не здесь, а кто где. В основном, их родными местами были какие-то далекие города и страны, о которых теперешнее поколение слышало только из рассказов родителей, больше напоминавших сказки. Некогда все эти люди собрались в осиновском лесу на какой-то великий многодневный сход, или, по-урмански, альтинг. То ли князя-конунга над собой выбирали, то ли праздновали чего-то — Васятка так и не понял. Но Судный День случился как раз в те дни.
Отец рассказывал, что, пережив Рагнарёк, некоторые люди пытались вернуться в свои родные места, отыскать родичей... Они уходили из Леса, где укрылись от Судного Дня и его последствий участники Схода, уходили — чтобы через некоторое время вернуться... или не вернуться вовсе. Многие из тех, кто возвращался, потом умирали от непонятной хвори — умирали долго, мучительно, страшно... Именно они принесли в Лес вести о разрушенных городах, обугленных или рассыпавшихся в прах трупах их жителей, о царящем среди редких выживших ужасе, безумии и страшных в своем отчаянии и жестокости попытках выжить, выползти, выцарапаться...
На Большом Тинге, собранном вскоре после того, как были получены первые жуткие вести о творящемся в окрестном мире, было решено: из Лесу пока не выходить, для жилья выкопать землянки и возвести вокруг сего поселка надежный островерхий тын. Как потом оказалось, затея с тыном была верная: в первые дни и месяцы уж слишком часто в этих краях появлялись люди, бежавшие из опаленных Рагнарёком мест. Некоторые из них были мирные и охотно прибивались к лесной общине. Но некоторые несли зло и разрушение, как будто сами были исчадиями Судного Дня.
Таких обычно встречали мечами, копьями, топорами и немногочисленным огнестрельным оружием, добытым смельчаками все в тех же разрушенных поселениях. Огнестрела и припасов к нему было крайне мало, патроны берегли, поэтому воевали больше холодняком — как привыкли.
Шло время, в окрестностях Леса становилось все спокойнее, и, наконец, на очередном Большом тинге старейшины порешили: одной охотой и рыболовством не прожить и детей не вырастить, надо отыскать поблизости какую-нибудь уцелевшую деревеньку и переселяться туда. Заводить хозяйство, сеять хлеб, разводить скотину...
Так и сделали, заселив пустовавшую Осиновку. По первости много трудностей было — ведь многие ранее жили в городах, и о сельской жизни имели довольно слабое представление. Но потом потихоньку все наладилось. Помогли оказавшиеся среди беженцев селяне, да и среди своих были люди, обладавшие хоть какими-то навыками работы на земле и с животными. Главное — что среди тех, кто приехал на тот Сход, были, помимо воинов, и кузнецы, и горшечники, и прочий ремесленный люд со всякими своими приспособами и инструментами! А далее — задружились с соседями из Буянова (которое тоже стало эдакой сборной общиной из немногочисленных местных и пришлых людей), начали общаться, помогать друг другу, новостями и товарами обмениваться...
Правда, буяновцы очень долго не могли привыкнуть к странному, на их взгляд, виду и обычаям соседей и поначалу дивились на их одежды — все эти холщовые и шерстяные рубахи и порты, поневы, хангерки, плащи, женские повои и намитки, необычные бронзовые и серебряные украшения... На их оружие и кольчуги со шлемами... На высокий, из остро затесанных бревен, тын вокруг деревни... Но все же привыкли, а после одного жаркого дела, когда осиновская дружина помогла буяновцам отбиться от появившейся в их краях шайки лиходеев, и вовсе перестали проезжаться на сей счет.
Но, правда, прозвища «цивилы» и «ряженые», которыми поначалу, во времена знакомства и притирки наградили друг друга два поселения, никуда после того не делись. Более того — зацепились в местной речи, да так и остались.
Со временем к ним добавились еще три слова: «эльфы», «кикиморы» и «лешие». Не все жители Леса согласились покинуть надежную чащу и переселиться в дома. Часть осталась в землянках, часть перебралась в хижины, построенные в ветвях могучих, как-то уж слишком сильно пошедших после Рагнарёка в рост деревьев. Прошло двадцать лет, и постепенно жители Леса превратились для двух людских поселений во что-то вроде местной нелюди. Не сказать, чтобы сильно опасной, но которую лишний раз лучше не задевать. Даже на больших разгульных ярмарках в Буянове, куда стекались не только жители двух дружественных поселений, но и лесовики. Вооруженные длинными луками искусные стрелки и следопыты эльфы и одетые в странные, мохнатые, сливающиеся с листвой одежды любители засад и хитрых ловушек лешие с их женками-кикиморами охотно выходили из своей чащи, чтобы обменять у людей охотничьи трофеи и изделия своих ремесленников на хлеб, овощи и ткани.
На тропинку неторопливо выползла огромная, с ладонь величиной, бурая гусеница, покрытая длинными пушистыми волосками. Ребятишки ойкнули и зажали ладошками рты.
—  Зубосчиталка! — испуганно пискнула сквозь пальцы Йоля.
Среди осиновской ребятни считалось, что если при виде этой похожей на щетку гусеницы «показать зубки», то они вскоре выпадут и больше не вырастут. Потому и береглись всякий раз при виде такой ползучей гадины.
Опасливо обойдя тварь стороной, дети пошли дальше. Тропинка вела их напрямик через покосный луг к лесу, срезая солидный угол, который наезженная дорога огибала широкой дугой.
Из Осиновки в Буяново и обратно можно было добраться двумя путями — по речке Пестрянке, в обход Леса, и лесной дорогой. По реке было ближе, но с тех пор, как на ней завелась ватага речных удальцов-ушкуйников, водный путь стал не очень-то удобным. Нет, ушкуйники, нападая, никого не убивали — ведь все они были местными осиновскими сорвиголовами, которые просто скучали без приключений и подвигов. Но кому охота быть выкупанным в речке, обсмеянным, да еще и лишиться части своего скарба или — того хуже — товаров?
В Осиновке удалых ушкуйников называли викингами, а в Буянове — выкингами, недвусмысленно намекая на то, что родная община их как бы выкинула из привычного круга. Верховодил выкингами коренастый сивобородый Гуннар Петерссон. Это под его началом несколько осиновских парней и мужиков — из тех, кому в дальних краях медом было намазано — починили старый, еще на тот незапамятный предРагнарёкский Альтинг привезенный, драккар и теперь ходили на нем по реке от осиновской мельничной запруды до буяновского моста и ниже, сея в обитаемой округе переполох и творя всяческие беспорядки. Озоровали, правда, выкинги большей частью в шутку и чаще всего донимали своих, осиновских. Куражиться над соседями их отучили суровые, не понимавшие специфических осиновских шуток буяновские мужики, однажды пригрозившие Гуннару, что не посмотрят там на их мечи и кольчуги и, если выпадет случай, пропишут березовой каши всей ватаге! Что, кстати, однажды и проделали над двумя не в меру загулявшими Гуннаровыми удальцами, решившими по пьяни угнать единственную козу бабки Матрены, самой старой жительницы Буянова. Козу бабке выкинги, конечно же, потом бы вернули — как возвращали большинство из награбленного у бондов и купцов добра, но буяновские мужики, как уже говорилось, подобных шуток не понимали.
Гуннару и его выкингам влетело от старейшин по первое число на первом же тинге, и с тех пор они, проходя мимо буяновских берегов на своем «Ярле Мурке», всегда делали вид, что собираются пристать для грабежа — к вящему пугливому восторгу стирающих на мостках местных баб, девок и крутящихся тут же ребятишек.
Но большей частью выкинги вели себя мирно. И, несмотря на свою разгвоздяистость, мужиками они были серьезными и надежными. Именно они, курсируя ежедневным дозором по реке ниже Буянова, некогда углядели в здешних местах ту самую шайку пришлых лиходеев, от которой потом оба поселения отбивались дружным скопом. Помогали выкинги и при перевозке людей и грузов. А в последнее время Гуннар все носился с идеей дальнего похода. Пестрянка впадала в более широкую и глубокую реку, где-то далее протекавшую через небольшой городок, и выкингов все тянуло посмотреть, кто живет и что происходит спустя двадцать лет после Рагнарёка на тех далеких берегах.
Незадачливых же похитителей бабки-матрениной козы с тех пор в обоих поселениях именовали не иначе как Козловодами и долго еще глумились, припоминая им надранные розгами приключенческие места.

—  ...а еще говорят, что у каждого лешего и кикиморы есть древнее, доставшееся от предков, могущественное оружие. Называется оно «привод», — рассказывал многознающий Ингвар. По пути в Персюки как-то сам собой зашел разговор про обитателей Леса. Сперва сторожились — а ну как эти самые обитатели услышат в своих схронах и оскорбятся? Потом осмелели. — Правда, им воевать уже нельзя — нет нужных припасов. Говорят, когда-то в Лесу росла белая клюква, которой и стреляли из этих священных приводов...
—  Как из луков? — всунулась любознательная Ёлка.
—  Ну... наверно. Ты не перебивай, а то не буду рассказывать! Или вообще домой отправлю!
—  Молчу, молчу! — девочка испуганно прихлопнула рот ладошкой и знаками показала, что нема, как рыба.
—  Ну так вот. Теперь эта белая клюква больше в Лесу не растет, и ихнее оружие предков утратило свою силу и перестало стрелять... Чего, вы думаете, они для своих забав на горохоплюйные трубки перешли и у нас вечно горох с поля тырят?
—  А что они сделали с теми священными приводами?
—  Они теперь на них фапают! — авторитетно заявил Ингвар, повторяя непонятное слово, слышанное от взрослых.
—  Что-что делают? — не понял Васятка.
—  Ну... молятся! — на этот раз не слишком уверенно пояснил приятель. — Повесят на стенку землянки и молятся, как на идолов. А еще — похваляются друг перед дружкой. У кого привод больше и толще — тот и самый крутой, потому что его бог — самый могучий. Из таких они и вождей себе выбирают.
—  Во, дикари! Вождь — это ведь самый смелый и мудрый... А не тот, у кого копье длиннее!
—  Вестимо, не тот!
Где-то ближе к Буянову от накатанной лесной дороги отходила в сторону колея, ведущая в Персюки. По словам взрослых, раньше хутор был жилищем местного лесничего, но хозяин, как говорили, уехал куда-то по делам незадолго до Судного Дня, да так и сгинул неведомо где. Позже в его избушке поселились персидцы Алишер и Шехназ, по каким-то только им ведомым причинам решившие не уходить вместе со всеми в Осиновку, а остаться в лесу и жить отдельно от всех прочих. Взрослым те причины, возможно, казались странными, но ребятишки считали само собой разумеющимся, что знахарь, умеющий делать всякие таинственные зелья и водящийся с лесными обитателями, живет в лесу опричь людских поселений.
Ну а где же ему еще жить?

Несколькими километрами северо-западнее 

...Боль... Тупая, тянущая боль в боку, она не дает как следует вздохнуть и насытить кислородом отчаянно бьющееся сердце. Измученное многочасовым бегом тело стонет, жалуется, вопит, требует остановиться, прилечь на мягкий моховой ковер и отдохнуть... Хотя бы минуточку... пять... десять...
Но отдыхать нельзя. Нельзя отдыхать! Позади черной безжалостной волной идет беда. Пока она еще далеко, но это вопрос исключительно времени и... выносливости и быстрых ног.
Говорили же этому мягкотелому дурню Никитенко: нельзя спускать с рук шайке Залетного их темные делишки! Не то время! Так нет же, вместо того, чтобы жестко, как и полагается по законам трудного времени, покончить с Залетным раз и навсегда, председатель поссовета всего лишь... изгнал его в леса да болота! Вместе с шайкой! Идиот! Гуманист хренов! Вот теперь и пожал плоды своего чистоплюйства — висит на телеграфном столбе, а вокруг, насколько видит глаз, пылает Заборьевск, оглашаемый воплями его гибнущих жителей! Неизвестно, где и откуда Залетный набрал еще людей в банду — возможно, по затерянным в местных лесах и некогда захваченным вырвавшимися на волю зэками «зонам», но он вернулся. Вернулся ровно через год после приговора, с целой ордой вооруженных до зубов приспешников. И тогда в поселке наступил ад...
Олег, согнувшись и прижав к боку руку, прислонился к дереву. Нет, все-таки чуть-чуть перевести дух надо. Иначе он не дойдет.
Ему удалось избежать гибели, наверное, чудом. С утра он отправился рыбачить на Долгое озеро, а когда вернулся...
Белые от ужаса глаза женщины, выскочившей на него из объятого огнем и дымом поселка. Крик: «Беги! Беги-и!» Короткая стрела, вонзившаяся ей между лопаток... Каким-то наитием Олег определил: стрела была пущена из спортивно-охотничьего арбалета, какие он видел когда-то давно еще до Удара в магазинах для охотников.
Над плечом свистнул еще один болт, и Олег, спохватившись, прыгнул обратно в седло своего старенького велосипеда и налег на педали.
Неизвестно почему, но преследовать его не стали. Чуть позже, когда милосердная ночь опустилась на обугленные руины и тела убитых, а насытившиеся грабежом, убийствами и насилием захватчики расположились на окраине разоренного Заборьевска, празднуя победу, Олег сумел незаметно пробраться в поселок. Он хотел выяснить, что стало с его женой и дочерью, и, если они живы, попытаться вызволить их.
Он никого не нашел. Его дом обрушился, погребя под пылающими бревнами своих жителей. Они были дома, Олег знал это. С самого утра Ирина собиралась печь пироги, а Леночка — помогать маме...
Поначалу Олег был готов волком выть и голыми руками разгребать рдеющие угли. Еле-еле заставил себя успокоиться и затаиться. У него появилась слабая надежда, что жена и дочь живы, что, возможно, бандиты захватили их в плен...
Осторожно, таясь среди теней, он подобрался к охваченному разгульным весельем лагерю банды.
...Олег не увидел своих среди немногочисленных пленных, сидевших тесной кучкой под охраной двух дюжих бандитов. Но он увидел, ЧТО творили с захваченными женщинами, девушками и подростками обоего пола молодчики Залетного. И понял, что смерть в горящем доме была более милосердной к его близким.
Из разговоров бандитов он узнал, что захватом Заборьевска они ограничиваться не собираются. Залетный имел далеко идущие планы добраться до ЗАТО «Озерки», лежавшего километрах в сорока юго-восточнее, и пошарить на складах местных военчастей: вдруг еще там сохранилось какое-нибудь более серьезное, чем охотничья двустволка или пистолет, огнестрельное оружие и боеприпасы? Сейчас же, насколько Олег смог установить, огнестрела у людей Залетного было мало, и в ход его пускали крайне бережливо.
О прочих планах ему узнать не удалось: его засекли. Олегу и на этот раз повезло — удалось убежать, но преследователи, травившие его с упорством натасканных на ловлю беглых зэков овчарок, загнали его в лес и обложили так, что и не высунуться. Правда, в самом лесу не преследовали. То ли бандиты плохо там ориентировались, то ли опасались местных ночных хищников, то ли решили, что беглец сгинет там и без их помощи...
Решение пришло как бы само собой: надо прорываться дальше, на юг — юго-восток. К тому самому городку, куда двигалась банда Залетного. На ее пути — если судить по карте района (висевшей в поссовете до гибели Заборьевска) — лежало несколько деревень. Олег не знал, уцелел ли кто-нибудь из их жителей во время Удара. Двадцать лет назад, когда он сам оказался одним из немногочисленных, сумевших-таки добраться до этих глухих мест беженцев, в одном из сел, в Буянове, люди были. Несколько семей местных жителей и небольшая горстка дачников с детьми. И, кроме того, в лесу по соседству прятались от напасти какие-то чудные люди в странных старинных одеждах... Олег даже припомнил их название из той, прошлой жизни с Интернетом и телевидением — реконструкторы. Удар застал их во время какого-то очередного их фестиваля... Надо отдать должное этим ребятам — сориентировались они быстро. Нарыли землянок, обнесли свое лесное поселение высоким тыном и стали привечать и принимать к себе всех, кто шел через эти земли с миром, пытаясь спасти себя и близких. Всех прочих — осмелевших от безнаказанности бандитов, убийц и всяких любителей поживиться чужим добром отваживали острыми стрелами, дождем сыпавшимися из-за неприступного тына. Олег хотел тогда остаться с ними, но Ирина, тогда еще просто его девушка, уперлась. Не хочу, сказала она, жить среди ряженых придурков с игрушечными мечами — и все тут! Так и пришлось идти дальше, на север.
Эх, Ирка, Ирка... Не будь ты тогда такой упрямой, глядишь — и уцелели бы вы с Леночкой... И он сам не плутал бы сейчас, задыхающийся и еле живой, по разросшемуся за эти двадцать лет лесу...
Олег решил: раз уж его загнали в чащу, то он попытается добраться до того земляного поселка, когда-то построенного реконструкторами. Как знать, может, они все еще сидят там, и у них даже все благополучно! У них есть люди, есть не требующее сложных технологий и дефицитнейших в это время боеприпасов оружие и главное — умение с ним обращаться! Наверно, они сумеют остановить Залетного. Должны суметь! Потому что нельзя допустить, чтобы банда душегубов и убийц добралась до ЗАТО и разжилась приличным (если оно, конечно, там еще осталось) оружием!
Ну а если все окажется хуже, чем предполагал Олег, если остановить бандитскую орду некому... Тогда он хотя бы предупредит всех, кого встретит по пути, чтобы уходили в леса и там пережидали опасное время. Страшная участь, постигшая Заборьевск и его жителей, наглядно и жестоко показывала, какая судьба ждет поселения, управляемые бездарной администрацией и не умеющие толком себя защитить.
...Немного отдохнув и переведя дух, Олег двинулся дальше. Бандиты загнали его в лес ночью и, спасаясь от них в темноте и без дороги, он заблудился. Еле-еле дождался рассвета и сразу же продолжил путь. К сожалению, он плохо умел ориентироваться в лесу, а полученные еще давным-давно в школе скудные знания про мох на северной стороне деревьев и форму муравейников оказались бесполезными: мох покрывал здешние стволы со всех сторон, а муравейники ему почему-то не попадались. Положение же солнца за пышными древесными кронами просматривалось плохо.
Несколько раз Олегу встречались тропинки, но уводили они куда-то в сторону, да и были — судя по встречающимся следам и помету — протоптаны, скорее всего, местным зверьем. Встреча с каким-нибудь кабаном-переростком или волком в его планы не входила, поэтому Олег избегал тропинок и старался двигаться, как ему казалось, напрямик, к югу, ориентируясь на мелькавшее среди ветвей солнце. Несколько раз ему приходилось перелезать через буреломы или форсировать ручьи. А однажды он чуть не провалился в самую настоящую волчью яму с кольями на дне! На симпатичном мшистом пятачке среди молодых елочек нога, ожидавшая привычной земной твердости, вдруг соскользнула в пустоту и поехала по крутому склону, потянув за собой все тело. Олег едва успел схватиться за одну из елок. Он сумел вытащить себя из разверзшейся под ногами ямы и долго лежал на ее краю, тяжело, со всхлипами, дыша и матерясь сквозь зубы: он увидел, ЧТО это была за яма, и что скрывалось на ее дне, хитроумно прикрытое настилом из веток и мха. Еще немного — и окончилась бы его жизнь на остро заточенных кольях, хищно скалившихся со дна западни!
Однако, осмотрев с безопасного расстояния ловушку, Олег чуть воспрял духом: она была довольно свежая! А это значит, что ее поставили совсем недавно, и поставили, скорее всего, люди, местные охотники! И значит, скоро его мытарства подойдут к концу, он доберется до людей и все им расскажет!
Наученный горьким опытом, он подобрал крепкий сук и теперь шарил и тыкал им перед собой, прежде чем сделать шаг. Еще не хватало снова угодить в подобную же яму!
Когда он обходил огромный выворотень, нога вдруг зацепилась как будто за низко растущий прутик. Что-то хищно свистнуло... и Олег с удивлением и недоумением уставился на короткую тонкую стрелу, вонзившуюся в голень чуть повыше края потрепанного резинового сапога.
А потом пришла боль.
Олег взвыл, схватившись за раненое место, и рухнул на землю, скрипя зубами и матеря затейников, понаставивших в лесу ловушек. Краем сознания он, конечно, понимал, что местные жители — кем бы они ни были — наверняка с их помощью просто охотились, стремясь прокормить себя и свои семьи... Но мысль эта облегчения не доставляла.
Олег осмотрел рану. Стрела прошла сквозь мякоть ноги и высунула свой острый хищный носик с противоположной стороны. По уму, надо было — как он видел в старых исторических фильмах — его обломить, выдернуть древко и перевязать рану. Но он почему-то медлил, охваченный слабостью и запоздалой дурнотой. «Вот и кончилось твое путешествие, Олежек... — мельком подумалось ему. — Далеко ты уйдешь с эдаким “довеском”? Вряд ли...»
Он тряхнул головой, отгоняя дурные, недостойные мужчины мысли, и взялся за скользкий от крови наконечник. К счастью, он был без обратных зазубрин, ровный и маленький. Скорее всего, Олегу «посчастливилось» наткнуться на капкан, настороженный, судя по высоте полета стрелы, на некрупного зверя — лису или барсука.
Попытка обломить стрелу окончилась неудачей. Окровавленное древко выскользнуло из пальцев, ногу словно обдало жаром — настолько сильна была боль от неумелого и неловкого движения. Олег закричал и потерял сознание.
Сколько он так пролежал — ему было неизвестно. Только очнулся Олег оттого, что ему как будто послышались... детские голоса.
«Бред... Ты сейчас ранен, в горячке, тоскуешь по погибшей дочери — вот тебе и кажется...» — подумал он и снова прикрыл глаза. Надо немного отдохнуть и еще раз попытаться избавиться от стрелы в ноге. Интересно, сможет ли он добраться до поселения тех охотников ползком? И... в какой стороне это самое поселение?..
Детские голоса снова прозвенели где-то недалеко... и тут Олег понял: ему совсем не чудится! Он приподнялся и всмотрелся в ту сторону, откуда доносились голоса и беззаботный смех. Что-то мелькнуло шагах в двадцати в просвете среди кустов и деревьев.
И тогда Олег закричал. Закричал так громко, как мог в этот момент:
—  Лю-юди! Помогите!

Лесная дорога между Осиновкой и Буяновым 

За разговорами как-то незаметно свернули с большака на колею в Персюки. По договоренности с людьми лесные пути и окраины надежно охранялись эльфийскими и лешачьими дозорами, так что матери не боялись отпускать детей одних через лес. Запрет был только один: не соваться в чащу. Во-первых, местные не любили, когда люди уж чересчур совали носы в их владения, а во-вторых, путешествие в чащобу могло окончиться мучительной гибелью в одной из охотничьих ловушек, коих в лесу было натыкано в количестве. Охотники всех четырех поселений по особым приметам и знакам умели замечать и различать ловушки друг друга, а вот кого-нибудь из непосвященных (или незваных) в чаще, как правило, ждал крайне неприятный сюрприз! Да не один!
—  ...а еще будто бы от песен эльфов папоротники зацветают. Потому что дивнее эльфийских песен, говорят, нет на всем белом свете!
—  Про папоротники — это брехня!
—  А вот и не брехня, а вот и не брехня! Мне Огнива рассказывала...
—  Много она знает, твоя Огнива! Та еще врунья и болтушка! А папоротники не цветут — так дядя Алишер говорит! Он-то получше прочих об этом ведает! Что, съела?
Ингвар показал сестре язык, и та надулась, но спорить не стала. Мнение знахаря, как человека, разбирающегося в данном вопросе, и правда было куда весомее мнения подружки!
—  А вот еще что скажу... — начал было, чтобы разрядить обстановку, Васятка. Но тут откуда-то слева, из самой чащи, куда всем людям, кроме охотников, лесорубов и бортников, соваться было заповедано, послышался слабый крик:
—  Лю-юди! Помогите!
Дети испуганно примолкли.
—  Вы слышали? — опасливо прошептала Йоля. — Кричал кто-то... На помощь звал...
—  Я слышал...
—  И я...
—  Как думаете, кто там?
—  Может... может это леший кричал? Или эльф?
—  Тогда бы кричал: «Лешие, помогите!», или же «эльфы», а не «люди»... Может, охотник какой в беду попал?
—  А пойдемте посмотрим?
—  Ты дурочка? Забыла, что взрослые наказывали? Хочешь в ловушку попасть?
—  А вдруг кому и правда помощь надобна?.. Эй, ты где там? — сложив у рта руки, крикнул Васятка. — Отзовись!
—  Здесь... — пришел ответ. — Не бойтесь, ребята! Помогите мне, пожалуйста, я ранен! Нога прострелена, идти не могу! Мне в Буяново надо или в ближайшую деревню, очень срочно! Не бойтесь меня!
Шевельнулись ветки недалеко от могучего выворотня шагах в двадцати от дороги.
—  Кажись и правда человек... — проговорил Ингвар. Они с Васяткой стояли, стиснув рукояти своих деревянных мечей и вглядываясь в заросли. — Что делать-то будем? Нам же туда нельзя!
Йоля подала ему толстый сук, схваченный ею у дороги на случай самообороны.
—  Надо щупать землю перед собой. И в оба глядеть.
Мальчики безмолвно переглянулись и кивнули друг другу. Не пристало будущим воинам робеть, подобно девчонкам! Да и то — вон, Йоля не боится же!
—  Ёлка, ты оставайся на месте, — велел Ингвар. — С дороги — ни ногой! Если что — побежишь в Персюки за подмогой. Поняла?
—  Поняла.
Мальчики, осторожно ощупывая перед собой землю и зорко поглядывая по сторонам, двинулись на голос раненого. И вскоре увидели его.
На земле, беспомощно обхватив пробитую стрелой ногу, полулежал измученный, небритый и перепачканный землей мужчина лет сорока в одежде наподобие той, что носили буяновские цивилы. Куртка его была в нескольких местах порвана, в волосах запутались мелкие веточки и хвоя. На ногах чужака сидели поношенные и заляпанные грязью, но даже на вид прочные сапоги из кожи какой-то неведомой Васятке твари, видом и гладкостью напомнившей о водных обитателях. Васятка живо припомнил, как в запрошлом годе, когда их Дарья выходила за Данилу, бегали они с ребятами в Общинный Дом смотреть на свадьбу. И там один мужик, не в меру перепив хмельной браги, поперся к реке, где на спор, голыми руками изловил у мельничной запруды зазевавшегося крокожаба в полтора локтя длиной. Зверя, правда, потом пришлось отпустить подобру-поздорову, потому как осиновские жрецы и волхвы уж очень сильно ругались — мол, нечистая это тварь, ни есть ее нельзя, ни шкурой пользоваться, а уж в руки-то брать — и вовсе погано! Так и отпустили крокожаба. Тот еще долго шипел и ругался из камышей на непочтительных людишек, а потом сгинул куда-то с концами. Не иначе как уплыл вниз по течению искать более спокойные места, где нет пьяных, дошлых на разновсяческие затеи осиновских мужиков.
Так вот, сапоги на ногах незнакомца были пошиты словно из крокожабовой кожи. С той разницей, что крокожабы (или тритоны — как учено выражался знахарь), водившиеся в Пестрянке, были все как на подбор серые, с бурыми змеистыми узорами на гребнистых хребтах. А неведома зверюшка, пошедшая на сапоги чужака, при жизни была зеленой с неровными черно-коричневыми пятнами, и расцветкой больше напоминала кое-какие вещи, виденные Васяткой у леших на ярмарке.
—  Дядя, ты леший? — спросил он у незнакомца.
—  Нет... Я не леший... — незнакомец попытался улыбнуться. — Меня зовут Олег... Я из Заборьевска... Поселок такой на севере... А вы откуда, ребята? — чужак оглядел одежду мальчишек, задержался взглядом на их мечах. — Вы, наверно, из реконструкторов?
—  Не, мы из Осиновки.
—  Осиновка обитаема?
—  Да давно уж! Дядь, может, тебе лекаря надо? Так мы сбегаем, тут недалеко дядя Алишер живет, знахарь.
—  Потерплю пока без лекаря, — отмахнулся Олег. Он был несказанно рад этой встрече. Ребятишки, судя по их виду, точно были из тех людей, что жили тут в землянках двадцать лет назад. А значит, предпринятый им поход увенчался успехом. — Вы лучше бегите-ка в деревню и предупредите взрослых, что большая беда идет с севера. Лихие люди собрали шайку и теперь идут сюда с огнем и мечом, — всплыло вдруг выражение из когда-то прочитанного. — Они сожгли мой поселок, Заборьевск, а жителей перебили. Я один спасся и пошел сюда, на юг, чтобы предупредить... Скорее, ребята, не мешкайте!
Мальчики ошеломленно переглянулись. Вот чего они совсем не ожидали — так это вражеского нападения!
Но, несмотря на юный возраст, мальчишки в Осиновке умели самостоятельно и довольно быстро принимать решение.
—  Ёлка! — крикнул Ингвар сестре.
—  Чего?
—  Дуй со всех ног до дяди Алишера, пусть берет свои травы и скорее бежит сюда! Скажи ему, здесь раненый гонец с северных поселений! Оттуда на нас враги идут! — слышно было, как девочка охнула. — И что надо всех наших предупредить! Беги, Ёлка, беги!
С дороги тут же послышался удаляющийся топот босых пяток. Осиновские девочки тоже были приучены, когда это требовалось, действовать, не переспрашивая и не рассусоливая.
—  Надо кому-то бежать в деревню, — проговорил Ингвар. — А кому-то оставаться с раненым.
—  Метнем жребий? — предложил Васятка.
Ему выпало оставаться, Ингвару — возвращаться и поднимать тревогу. Маленький урманин просиял от такой чести. В Осиновке все мальчишки грезили о подвигах.
—  Они, скорее всего, пойдут из Заборьевска по дороге, — торопливо говорил меж тем Олег. — Им нужен военный городок Озерки на юго-востоке. А дорога туда проходит через Осиновку и Буяново. Если это село тоже обитаемо — надо предупредить и его жителей.
Ингвар кивнул:
—  Их предупредят. Старейшины пошлют кого-нибудь по реке, так быстрее.
—  Ну, беги, боец, удачи тебе!
Ингвар, осторожно ступая по своим следам, выбрался на дорогу, и вскоре его уже и след простыл.

Йоля вихрем неслась по дороге, не обращая внимания на попадавшиеся под ноги сучки и шишки. Человек с севера принес страшные вести, и теперь от быстроты ее ног зависело многое. Как хорошо, что Персюки уже недалеко!
Она выскочила на поляну, посреди которой стояла приземистая, с земляной крышей, изба и несколько хозяйственных построек. От колодца к дому шла с полными ведрами босая женщина в просторной, подпоясанной на бедрах рубахе поверх стянутых у щиколоток шаровар. Ветерок трепал концы ее головного платка и нежно звякал монистами на лбу и шее.
—  Тетя Шехна-а-аз!!! — отчаянно завопила девочка, со всех ног бросаясь к ней. — Дядя Алишер! Скорее! Беда!

Васятка не знал, сколько времени они с раненым вот так просидели возле выворотня. Олега же, наконец, отпустило то напряжение, в котором он пребывал с момента бегства из Заборьевска и все время блуждания по лесу, и теперь он находился то ли в дреме, то ли в легком забытьи. Но он немедленно встрепенулся, когда из леса вдруг прилетел низкий и протяжный трубный звук, сложившийся в короткую мелодию из четырех нот. Сигнал повторился три раза.
—  Что это? — спросил Олег мальчика.
Васятка прислушался и засиял, словно начищенная пряжка:
—  Это рог дяди Алишера! Он сообщает эльфам и лешим, что людям нужна их помощь. Тревогу трубит, короче... Молодец, Ёлка, быстро добежала!
—  Эльфы? — Олег непонимающе посмотрел на него. — Лешие?
—  Это наши союзники, они здесь, в лесу живут, — как само собой разумеющееся сказал Васятка. — Странно, что ты ни на кого из них не наткнулся! Они обычно свои владения очень хорошо стерегут!
«Вот только эльфов мне еще не хватало!.. — устало подумал Олег, осторожно, чтобы не потревожить раненую ногу, меняя положение тела. — Или леших... Бред какой-то... Что тут у них вообще творится, у этих реконструкторов? Совсем, что ли, заигрались в свое средневековье?..»
С дороги вдруг послышался нарастающий дробный конский галоп и перестукивание ладно пригнанных ходовых частей телеги.
—  Вася-я-ятка-а-а! — долетел сквозь топот вопль Йоли. — И-ингва-а-ар! Вылазьте, дядя Алишер приехал!
—  Мы тут! — мальчик вскочил и замахал над головой руками.
—  Тпрррру! — раздался звучный мужской голос, и топот затих. — Йоля, передай мне сумку и подержи, пожалуйста, Реанимацию!
—  Дядь Алишер, иди по нашим с Ингваром следам! — предупредил Васятка.
Вскоре перед Олегом предстал местный знахарь. Вопреки ожиданиям, одет он был весьма просто и скромно, безо всяких там висюлек, оберегов и прочих «шаманских цацок». Это оказался высокий худощавый мужчина лет пятидесяти, высоколобый, с длинными, забранными в хвост волосами. На лице его красовались аккуратные усы и короткая бородка. Сквозь надтреснутые очки смотрели властно и в то же время доброжелательно цепкие голубые глаза.
—  Здравствуйте... доктор... — вырвалось у Олега.
Алишер посмотрел на него, и в его глазах зажглась смешинка.
—  Добрый день, больной, — спокойно кивнул он. — Показывайте свою ногу. Будем лечить. Попутно все и расскажете... Василий, — обратился он к мальчику. — Будь добр, ступай к Йоле и помоги ей держать лошадь. Повезем нашего раненого в Осиновку.
Польщенный тем, что знахарь обратился к нему, как к большому, Васятка с готовностью отправился к телеге.
—  Я все сделала, как велено было! — встретила его радостно подпрыгивающая девочка. — Сказала все-все, что надо, а дядя Алишер тут же велел Даниле запрягать Ренку и после бежать в Буяново, а сам взял рог, да ка-ак затрубит! Я аж чуть не оглохла! Васятка, как думаешь, лешие с эльфами откликнутся на зов?
—  А почему бы им и не откликнуться? — вдруг раздался спокойный и слегка насмешливый голос. На глазах у ребят большая мшистая кочка невдалеке зашевелилась, выросла и... превратилась в высокую фигуру в лохматой, под цвет растительности, одежде.
—  Мама! — взвизгнула девочка, но проявила выдержку и наутек не кинулась.
—  Какой храбрый детеныш... — голос лешего был незлым и даже веселым. — Ну, так что у вас тут стряслось?
—  Там гонец! — сглотнув ком испуга в горле, указал Васятка. — С севера! Говорит, что сюда враги идут! Его дом сожгли, а он пошел предупредить нас, но попал в ловушку, и сейчас его дядя Алишер лечит. А Ингвар в Осиновку побежал, чтобы упредить всех...
Леший кивнул и, ни слова не говоря, двинулся в указанном направлении. Дети перевели дух и посмотрели друг на друга круглыми глазами. Будет что рассказать дружкам и подружкам!
Раздался болезненный вскрик раненого — видимо, знахарь выдернул стрелу. Ребята услышали, что все трое мужчин переговариваются, но слов разобрать не смогли. Через некоторое время Алишер и леший вдвоем вынесли Олега на дорогу и осторожно погрузили в устланную мягким телегу. Нога гонца была тщательно перебинтована.
—  Так, народ, — обратился знахарь к детям. — Садитесь в телегу и следите, чтобы его не растрясло. И сами держитесь. Ибо поскачем быстро, с ветерком.
Дважды ребятам повторять было не надо.
—  Я предупрежу длинноухих. Ждите нас на заставе у моста, — вместо прощания сказал леший и... буквально растворился в подлеске.
Алишер кивнул и стегнул кобылу вожжами по гладкому крупу. Рена или Реанимация, также известная в этих краях под прозвищем «Скорая помощь», коротко ржанула и почти с места взяла в галоп.

Мост через речку Каменку недалеко от Осиновки 

...Когда высланные Залетным перед основным отрядом разведчики вернулись, то у них были какие-то странные выражения лиц. Глаза круглые от удивления, физиономии растерянные. Как будто за поворотом дороги, огибающей «язык» лесной чащи, они увидели как минимум Большой театр с фонтаном и балеринами.
—  Ну, чего там? — спросил Залетный ошарашенных дозорных. — Чего пялитесь, как барыги на налоговую декларацию?
—  Пахан... там эта... — нервно облизнулся один из разведчиков и ткнул большим пальцем назад. — Рыцари...
—  Какие еще рыцари?
—  Да ёпт... Натуральные! В кольчугах! С мечами!
У Залетного мелькнула мысль, что у дозорных то ли крыша от жары съехала, то ли «белочка прискакала» после ночной гулянки.
—  Какие, на хер, рыцари — в нашей полосе, да в такое время? Совсем, что ли, допились, придурки?
Бандит стиснул рукоять пистолета. Разведчики и ближайшее его окружение шарахнулись в стороны.
—  Да вот те крест, пахан! — размашисто перекрестившись, завопил разведчик. — Рыцари! Там мост, а они его жердиной перегородили и стоят! Не веришь — сам глянь!
Залетный посмотрел на него, потом пожал плечами и махнул остальным:
—  Вперед! Посмотрим, что там за рыцари-быцари такие!
За поворотом и впрямь открылась довольно необычная картина. На мосту через неширокую речонку с крутыми берегами стояли, перегородив дорогу самым настоящим шлагбаумом, трое дюжих мужиков, словно сошедших с картины «Три богатыря». Железные, сверкающие в лучах солнца кольчуги и шлемы, обтянутые кожей щиты, мечи на поясе, а у двоих, стоящих по сторонам шлагбаума — копья... Только коней не хватало.
Увидев появившуюся из-за поворота подозрительную толпу, вооруженную кто во что горазд, и шедшего во главе нее мрачного типа с пистолетом в руке, «богатыри» прервали какой-то свой разговор, и к шлагбауму вышел, как всем сразу стало понятно, начальник заставы.
—  Господа проезжающие, — спокойно и даже с некоторой ленцой охраняющего игрушечный магазин и смертельно скучающего сотрудника ЧОП сказал он. — Вы находитесь на Кащеевой земле. Платите пеню.
Залетный был тертым калачом, и мало кому удавалось застать его врасплох. Но тут даже он растерялся.
—  Че-го-о? — протянул он. — Какая еще Кащеева земля? Какая, на хер, пеня? — лицо его начало наливаться кровью. — Вы тут чё — ох***и, что ли? Или радиацией накрыло так, что мозги вытекли?
—  Пахан, а может, они тут эта... кино снимают? — невпопад вякнул позади кто-то чересчур умный.
—  Ага. Кино, — с прежним спокойствием подтвердил «богатырь». — Историческое. Про Куликовскую битву!
И он вдруг, в один миг сбросив лень и расслабленность, оглушительно свистнул.
Послышался топот, лязг, и на противоположный берег речушки из леса выбежал и перекрыл переправу отряд столь же колоритных, закованных в старинные доспехи воинов с длинными миндалевидными щитами и копьями. Позади тоже загремело, залязгало, и, отрезая путь назад, из чащи выкатилось почти такое же войско, но у этих щиты были круглые, разрисованные какими-то чудными зверями и переплетающимися линиями. За щитниками столь же быстро рассредоточились мужики и парни в обычной современной одежде. Вооружение их напоминало вооружение банды Залетного — с той разницей, что охотничьих ружей и арбалетов было все же побольше.
—  Ах вы пи... — звук одиночного выстрела из «Сайги» не дал Залетному докончить фразу. Бандит покачнулся, взмахнул руками и осел на землю с аккуратной дыркой в виске.
Банда пришла в волнение. Одни растерялись, оставшись без вожака, других охватил боевой раж. В воздух взметнулись дубины, кто-то щелкнул курками двустволок...
—  А ну стоять, падлы! — прогремел зычный голос.
И бандиты не поверили своим глазам! Только что поле справа от дороги, на которой они стояли, казалось пустым. Ну, торчат какие-то кусты, кочки, стожки сена... Виднеется берег более широкой речки, в которую впадает вот эта мелкая и узкая...
На глазах у ошеломленной банды все эти кусты, стожки и кочки вдруг зашевелились и стремительно поменяли облик. Вскоре между дорогой и второй рекой выстроились в грамотном боевом порядке и взяли бандитское воинство на прицел... одетые в разномастный, но хорошо сливающийся с местностью довоенный камуфляж бойцы с самым разнообразным огнестрельным оружием. Тут были и знакомые всем «калаши», и американские «эмки», и какие-то неизвестные, но столь же серьезные «стволы»... В довершении всего на позиции выдвинулись два огромных пулемета.
—  Ну что, добры молодцы, — с тем же убийственным спокойствием осведомился начальник «богатырской» заставы. — Живота али смерти попросите?
Окруженные с трех сторон столь внушительными силами, бандиты запаниковали. Они шли в эти места, рассчитывая на легкую поживу в пустых или малонаселенных и оттого беззащитных деревеньках, а нарвались на целую армию! И видно было, что армию — несмотря на киношный видок большей ее части — вполне профессиональную.
—  А-а-а! — вдруг не выдержал кто-то из шайки. — Бей их, мужики!..
В толпе мародеров возникло движение, и какой-то тощий тип в рваной майке бросился на строй щитников, размахивая над головой топором.
В воздухе свистнуло, и зачинщик свалился, пронзенный коротким копьем-сулицей.
—  Огонь! — рявкнул кто-то из одетых в камуфляж «спецназовцев».
Грохнул слаженный залп винтовок, дружно затарахтели автоматы и пулеметы, полетели сулицы. Бандитское войско, мигом растеряв гонор, превратилось в воющее неуправляемое стадо. Скользя и падая, теряя убитых, они бросились в ту сторону, куда еще был открыт путь — в лес. Им казалось, что там они окажутся в безопасности... останутся живы...
И только отбежав шагов двадцать-тридцать от опушки, мародеры поняли, как же сильно они просчитались! Высоко над их головами, в ветвях, послышались воинственные крики, и на незадачливых захватчиков тучей посыпались стрелы.
Оставшиеся в живых заметались, но незримые и безжалостные стрелки продолжали гнать их в глубь леса. По пути некоторые провалились в ловчие ямы и теперь корчились на острых кольях, оглашая лес душераздирающими криками.
Вскоре бандитское войско Залетного перестало существовать.
Заборьевск был отомщен, а другие поселения на пути к ЗАТО «Озерки» избегли его трагической участи.

Осиновка, торжище 

—  Их сгубило не только отсутствие слаженности, нормального оружия и боевой подготовки, — сказал осиновский воевода Злат Соколич, отставляя опустошенный кувшин и вытирая пышные усы. — Они не ожидали серьезного сопротивления. Вот и шли, как к теще на блины. Даже арбалеты свои, про которые гонец нам говорил, зарядить не успели.
—  Хорошо, что не успели, — кивнул Сергей Иванович, начальник отряда буяновской милиции. — А то пришлось бы и на них патроны тратить, а они в огороде не растут!.. Но как вы ловко придумали с этими звуковыми эффектами! — повернулся он к мохнатой зеленой фигуре, легко державшей на плече массивный пулемет ПК с громоздким прямоугольным магазином. — Не знай я всей тонкости замысла — тоже бы решил, что по этой шайке из настоящего огнестрела садят! Всего четыре автомата и одна «Сайга» на весь отряд — но какой психологический эффект! Они уж точно решили, что все ваши стволы — настоящие! Вон, как драпали!
 Леший сдвинул назад капюшон своего балахона, и все увидели его лицо — обычное, человеческое, только покрытое маскировочным черно-зеленым гримом.
—  Страйкбол — дело тонкое! — улыбнулся он. — Но настоящие «калаши» все равно рулят.
—  Да, братцы, не сходи мы тогда, несколько лет назад, в ЗАТО — глядишь, и с нашей стороны жертвы были бы! А теперь — поди, сунься к нам! — хохотнул Гуннар Петерссон, любовно поглаживая свою здоровенную боевую секиру. — И как бы мы тут ни игрались между собой в средневековье и народные сказки, но защита дома — это защита дома. А реальный бой — это реальный бой. Секира, конечно, штука серьезная... особенно если ее наточить... но автомат-то — надежней!
—  С другой стороны, — подмигнул страйкболисту-«лешему» Злат Соколич, — хорошо, что ваши приводы до сей поры дожили, а запасы шаров не растерялись! Вот теперь и они пригодились для хитрости военной!
 С момента разгрома мародеров прошло часа три-четыре. Выступавшие загонщиками ролевики, они же — эльфийские лучники, вернулись к заставе и доложили, что ни один враг не ушел от заслуженной кары. Убитых на лугу и окраине леса бандитов зарыли в общей яме, воспользовавшись одним из лесных оврагов. Среди своих потерь не было.
 Вернулись в покинутые дома укрывшиеся в лесу на другом берегу Пестрянки женщины и дети, сняли доспехи и успели искупаться и отдохнуть воины. В Осиновке готовилось большое общее празднество по случаю победы над врагом.
—  Кстати, — спохватился вдруг буяновец. — Все никак не соберусь спросить: почему у вашего драккара такое странное название — «Ярл Мурка»? Откуда оно взялось?
—  У-у-у! — выкинг скорчил довольную физиономию. — Это, брат, история, покрытая пылью веков... Давным-давно, — начал он интригующим тоном, — когда реки текли бензином, а бабки — за кордон, была в Длинном Доме добрая пирушка по случаю постройки нового драккара... вот этого самого, ага. И случилось быть на той пирушке заезжему шотландскому барду. Так вот. Упился тот бард хмельной браги по самое не могу и решил сказать новорожденному «лебедю волн» вису... хвалебный стих, то есть. Пошел он, было, на нос корабля, да вдруг споткнулся, да и вывалился за борт! Как-то успел уцепиться за носового дракона, так и повис на его шее. Но вместо того, чтобы выругаться покрепче, он, как истинно отмеченный всякими доблестями муж, облобызал драконью морду, словно любимую жену, да и сказал... — Гуннар сделал значительную паузу, — он сказал: «Я свою Мур-р-рку никому не отдам! Потому что она на нашего ярла похожа!» Так с тех пор и пристало прозвище драккару. Несколько раз хотели переименовать как-то более серьезно и достойно — но ведь как приклеилось! «Ярл Мурка» — и все тут! Видать, богам так было угодно. Так и оставили.
—  Как же, как же, помню я ту историю! — раздался над его ухом голос неслышно подошедшей к компании мужчин Алхены, предводительницы «эльфов». — Между прочим, Гуннар, радость моя, ты еще с той игры должен мне проспоренную бутылку коньяка... — она вскинула ладонь, останавливая открывшего было рот для возражений урманина. — Но так и быть, я тебе ее прощаю — в честь сегодняшней победы. Тем более что коньяка ты сейчас все равно нигде днем с огнем не сыщешь.
—  Это я-то не сыщу? — рявкнул выкинг и даже побагровел от возмущения. — Вот погоди, длинноухая, будет у нас дальний поход — добуду тебе и коньяк твой, и все, что только ни пожелаешь!..
—  А привези-ка ты мне, батюшка, цветочек аленькой... — с преувеличенно индифферентным видом проговорила в пространство подошедшая к воеводам пяти союзных дружин острая на язык Шехназ. — Ну, или сразу уж чудовище страшное для утех любовных...
Все примолкли, а потом грянул дружный хохот.
—  Между прочим, там женщины уже столы накрыли, — невозмутимо сообщила персидка, звякнув многочисленными, ради праздника надетыми монистами. — Только вас и ждем!

Ирина Бакулина
ВПЕРЕД, БЛАГОРОДНЫЕ ДОНЫ!

Лёньке четырнадцать, и он сталкер. Правда, об этом еще никто не догадывается. Да и сам Лёнька вовсе не Лёнька, и даже не Леонид, а благородный кабальеро дон Леонсио. Об этом тоже никто не знает. Разве только старший брат Сашка да его друг Митяй, что носят не менее звучные имена дон Алехандро и дон Деметрио.
—  Блин, дон Алехандро! — сердится Митяй. — Какого хрена мой нож лапаешь?
—  Не далее как вчера вы, дон Деметрио, воспользовались моим, причем затупили его и не озаботились заточкой, — отзывается Сашка, не отрываясь от очинки карандаша. — Так почему бы благородным донам не совершить временный обмен оружием?
Благородный дон набычивается и сопит.
Лёнька в полном восторге закатывает глаза, но тут же благоразумно заслоняется ветхим атласом Смоленской области. Он и так знает, что будет потом. Митяй некоторое время потопчется на месте, что-то ворча себе под нос и перебирая книги на столе, пошатается из угла в угол, улучит момент и исчезнет — вместе с Сашкиным ножом. Вернувшись, он с тихим стуком положит оружие на столешницу и свирепо зыркнет в сторону Лёньки — «вот только чирикни там, малёк».
—  Благодарю, дон Деметрио, — произносит Сашка величественным тоном, плавно поднимаясь и протягивая руку для пожатия, — и надеюсь, заточка окажется достойной сего славного клинка.
В следующий миг Митяй, опрокинув стул, грохается на ковер и завывает басом.
—  Будешь еще? Будешь? — оседлав друга, Сашка старается просунуть руки под крепко прижатые локти Митяя и достать до подмышек. — Сколько раз тебе говорили, а?!
Его торжество продолжается недолго — Митяй утробно рычит и выворачивается. Теперь уже Сашка прижат к полу. Лёнька некоторое время с воем скачет вокруг битвы медведя с леопардом, а потом валится животом на широкие плечи Митяя:
—  Вперед, в атаку!
Сашка выплевывает «кха!», с натужным сипением забирает воздух и выдыхает:
—  Сво... лочи... пош-ли... на...
Дверь в библиотеку открывается, и разражается настоящая буря.
—  Это еще что?! А ну, брысь отсюда, обалдуи! Помощники называется! Митяй, кому сказано? Сашку же раздавишь, медведь нечесаный!
Спорить с разгневанной тетей Аней себе дороже, поэтому Лёнька и Митяй, фыркая и ухмыляясь, цепляют Сашку под мышки и ретируются под сердитое «и чтоб я вашу троицу неделю не видела!».
До своей комнатки они мчатся наперегонки, перепрыгивая через ступеньки и едва вписываясь в повороты. Людей в коридорах жилого корпуса практически нет — это у братьев и Митяя сегодня свободный вечер, а остальные — кто на работе, кто на дежурстве, кто на тренировке. Ввалившись внутрь, они падают на койки и стонут от хохота.
—  Достукались, — отсмеявшись, роняет Митяй. — Теперь неделю будем «Колобка» мусолить... или что там у тебя под подушкой, а, малёк?
—  Но-но, — Лёнька и не думает обижаться, однако на такой выпад следует ответить достойно, — аккуратнее в выражениях, дон Деметрио, если не желаете лишиться языка!
—  Он мне грозит, — Митяй приподнимается на локте, его лохматые брови лезут вверх так, что скрываются под черными кудрями. — Он — мне. Нормально, да? Дон Алехандро, вы офигеть как плохо влияете на младшее поколение.
Сашка только хмыкает. По всему видать — страшно доволен.
Лёнька улыбается во весь рот:
—  И вы мне подарки обещали! Благородные доны сдержат свое слово, или мне научить их и этому заодно?
—  Ух, язык, — бормочет Митяй.
—  Сдержат, сдержат. — Сашка рывком садится, его высокие скулы заостряются, светло-серые глаза, точь-в-точь как у Лёньки, темнеют. — Мой подарок здесь оставишь, а вот митяевский завтра пригодится.
Лёнька тоже подбирается, обхватив колени руками. Митяй ободряюще подмигивает ему и скалит крупные, чуть желтоватые зубы с выступающими клыками — и вправду молодой медведь. В комнате воцаряется тишина.
Завтра на закате Лёнька выходит в первый Рейд.
Все дети Базы без исключений, когда им исполняется пять лет, отправляются в секцию самбо. В семь идут в школу, где, помимо освоения обычных предметов, учатся распознавать опасные растения и тварей, что живут за территорией Базы, — как они выглядят, как называются, какие у них повадки, что делать, если встретишь. В десять лет любой ребенок умеет оказать первую помощь и попасть в мишень из АК, и неважно, собрался он в сталкеры или решил растить овощи. Это должен уметь каждый, и точка. Такая нынче жизнь.
Двенадцатилетние подростки получают оружие (за территорию без него — ни шагу!) и впервые выходят осмотреться на подвесном мосту, прогуляться с патрульным отрядом, помочь взрослым на полях и огородах. Иногда им дозволяется даже встретить с дежурными караван или поучаствовать в отстреле слишком близко подобравшихся тварей — правда, с безопасного расстояния: со стены или смотровых вышек.
А тот, кто смекалист, ловок, меток и удачлив, попадает в отряд скаутов и после четырнадцатилетия отправляется в Рейд. «Раньше — паспорт и УК, нынче — форма и АК», — бывает, усмехаются взрослые.
Рейд длится ровно сутки: от заката до заката. Три матерых сталкера и один скаут. По результатам похода начальником Базы принимается решение — зачислить подростка в стажеры к сталкерам или взять на гарнизонную службу. Но, конечно, надзирать за укреплениями, дежурить на вышках, ходить в караулы вокруг Базы, встречать и провожать караваны, — это совсем не то, что отправляться в многодневные поисковые и торговые рейды. Поэтому Митяй и Сашка — семнадцатилетние стажеры, которые скоро уйдут в первый дальний рейд и вернутся настоящими сталкерами, — охотно делятся кое-какими навыками со скаутом Лёнькой.
—  Сначала держи это.
Лёнька вскакивает и принимает от старшего брата небольшой, как раз по руке, кожаный кнут с плетеной рукоятью и петлей для запястья.
—  О-о-о...
—  Зорро позавидовал бы, гарантирую, — улыбается довольный Сашка и кладет узкую сильную ладонь на плечо Лёньки. — Владей!
—  Теперь мой подарок, — нетерпеливо вклинивается Митяй и вручает младшему другу небольшой новенький пухлый гермомешок. — Их там, внутри, целых пять. Разного размера.
—  Ох, спасибо! — Лёнька с благоговением смотрит на подарки и чуть не роняет их, когда Сашка хлопает его по одному плечу, а Митяй — по другому.
—  С днюхой, дон Леонсио!

Часа через два, когда у большинства ребят появляется свободное время, в комнатку набивается куча народу. Глебыч притаскивает небольшой столик, Марк и Витька сдвигают к нему все три койки, Лёнька бежит на кухню за кипятком, Сашка рассаживает гостей и раздает чашки, а Митяй всеми командует. Места хватает всем — и Аслану с Киром, и Севке с Лёхой, и прочим друзьям-приятелям Лёньки. И даже Полине с Олечкой, с которыми он накануне знатно и навсегда поссорился из-за какой-то невероятной ерунды. «На огонек» то и дело заглядывают знакомые, в основном соседи по корпусу и стажеры, приятели Сашки с Митяем, — поздравляют Лёньку и Глебыча, дарят всякую полезную или забавную мелочь и желают удачи: мальчики родились в один день, и в Рейды пойдут в один день.
На минуту заходит отец Георгий в камуфляже и «берцах», с ухоженным СКС на плече. Поверх пятнистой футболки холодным блеском отливает стальная цепь, на которой висит кованый крест. Ребята многозначительно переглядываются: все уже знают, что батюшка сегодня добрых два часа скреб звенья щеточкой с толченым мелом и антисептиком. Рано утром стая ночных перелетных полосянок искала место для дневного отдыха, и База была поднята по тревоге, а священник, когда у него иссяк боезапас, именно этой цепью задушил тварь, приземлившуюся у входа в жилой корпус. Отец Георгий рокочет поздравления Лёньке и Глебычу и протягивает каждому по жестяной коробочке с «самолепными» медовыми конфетами.
Как ни в чем не бывало является тетя Аня, вручает Глебычу новенький блокнот, к которому веревочкой привязан карандашик («Ты же поэт, Глебушка, настоящий поэт! Никогда не забывай этого, даже в рейдах! Такие люди сейчас на вес золота»), а Лёньке — краски, да-да, самые настоящие масляные краски в тубах, «для самого настоящего художника». Правда, перед уходом тетя Аня грозит Лёньке пальцем, но тот лишь весело хохочет.
Абсолютно седой в свои неполные пятьдесят, директор школы втаскивает узкий деревянный стеллажик — «подарок мальцам от школьных работников и им сочувствующих». С удовольствием пригубив «за здоровье» из плоской фляжки, которую Митяй достает лишь по особым случаям, директор удаляется вместе с ней, усмехнувшись: «Экзамен пересдашь — отдам».
Потом все играют в фанты, в «немую угадайку», пьют травяной чай с соседской выпечкой и душистыми конфетами отца Георгия и, наконец, расходятся.

Лёнька ворочается. Лёнька вздыхает.
—  Да сколько же можно, — тихо ворчит Сашка и, набросив на плечи одеяло, пересаживается на койку брата. — Ты вообще спать собираешься?
—  Не знаю... не получается...
—  Сонника заварить?
—  Да ну тебя! Что я, маленький, что ли?
—  Не маленький, но и не сильно большой, — в голосе брата насмешки нет и в помине, но Лёнька все равно подумывает, не обидеться ли ему. — А вообще молодец. Ты самый лучший из скаутов, и это я не как брат говорю, а как старший товарищ. Главное, мозги у тебя в порядке: и на рожон не полезешь, и в бою не струсишь.
Нет, пожалуй, обида совсем не к месту.
—  Саш... А ты, правда, боялся в первом Рейде?
—  Я же говорил. И в первом, и даже во втором. И Митяй боялся, и его родители, и наш отец тоже... Главное же не отсутствие страха, а его преодоление. Не вижу причин, по которым столь благородный дон не перерос бы страх. А если кто тебе заявит, что никогда не трусил, плюнь ему в рожу, как советует наш мирно похрапывающий дон Деметрио.
Братья фыркают в унисон.
—  Ну, хорош, — командует Сашка шепотом. — Завтра твой день, и ты справишься. Вперед, благородный дон!
—  Есть вперед, — отзывается Лёнька. Закрыв глаза, он с теплотой думает о сегодняшнем дне, потом о завтрашнем, и вспоминает сказку, которую знает каждый ребенок Базы и которую ему когда-то рассказывала мама...

Давным-давно жил да служил в славном городе Вязьма один воин по прозванию Комбат. Была у него жена да двое сыновей. Однажды отправился воин с несколькими товарищами по служебной надобности в путь-дорогу, а тут налетела буря огненная, стальная да моровая, и погубила весь город, и другие города вокруг него, и многие города и селенья аж за тридевять земель. Но Комбату и воинам удалось спастись: мимо пронеслась страшная буря, не тронула их глубокий бункер.
Решили они подождать, пока все не утихнет, куда же в бурю-то такую пойдешь, и других не спасешь, и сам сгинешь. Ждали-ждали, ждали-ждали, уж и мочи не стало. Молвил тогда Комбат: «Будь что будет. Двум смертям не бывать, а одной не миновать, так что вперед!» Поднялся он наверх и увидел — стихла буря, но весь мир превратился в седой пепел, горячий ветер да смрадный туман. Страшно — хоть ложись и помирай.
Но помереть — дело нехитрое, это каждый дурак может. Надо как-то дальше жить. И решили воины вернуться в свой город, посмотреть, вдруг жив кто остался. Собрались они в путь-дорогу и пошли.
Долго шли, много горя повидали, да мало радости. И вот пришли наконец на то место, где стоял их город. А города-то и нет, одни пустыри да развалины. Рассказали воинам немногие уцелевшие люди, как огненная буря просто смахнула Вязьму и соседние поселки. Как низко над землей распластались гигантские пыльные блины, в них взорвались и тут же схлопнулись темно-золотые шары, а потом раздулись на пол-неба серые ворохи дыма. Как остались в эпицентрах лишь звенящие раскаленные пустоши, как далеко от мест взрывов замертво оседали люди и дома, как стонала река в густом тумане и свирепо гудели пожары, как среди черных камней плакали чудом выжившие собаки кинологического центра.
Погоревали воины по своим родным и товарищам да принялись жизнь налаживать. Старое чинили, новое строили, от жутких тварей защищались, хороших людей, что выжили в страшной буре, принимали, а тех, кто хуже тварей оказывался, прогоняли. Комбат с товарищами старыми да новыми Базой управлял, в рейды ходил, по разрушенным городу и поселкам бродил, хабар собирал да все надеялся, что найдет жену да сынков своих.
И вот однажды напало на их отряд чудище страшное, доселе невиданное — все в чешуе ядовитой, с когтями острыми да зубами в локоть длиной. Двоих воинов потеряли, весь боезапас истратили, а твари хоть бы что, только шипит да хвостом хлещет, примеривается, кого следующего живота лишить. Тогда крикнул Комбат, что задело его сильно, и чтобы уходили его товарищи, а он-де в заслоне останется. А шел с ними совсем молодой паренек по прозвищу Скаут, первый раз в рейде. Было ему всего четырнадцать, но был он крепок, ловок да меток, вот и взяли его в отряд. Сидел он в укрытии рядом с Комбатом и уходить наотрез отказался: мол, с одним тварь справится, а с двумя — это еще постараться надо. Достали воины две последние гранаты и «замаячили» среди обломков, отвлекая чудище в сторону. Тут мутант встопорщил чешую, зашипел, зафыркал кислотой да ядом и кинулся к ним. Метнул Комбат свою гранату, а вот укрыться не успел: выстрелила тварь чешуей величиной с ладонь во все стороны. Вонзились чешуйки в Комбата, и упал он бездыханный. Граната же попала твари под самое брюхо, и там взорвалась. Заревело чудище в ярости и боли. Тут и Скаут свою гранату метнул, да прямо твари в раскрытую глотку угодил. Взорвалась граната, разлетелась голова чудища на мелкие ядовитые куски, и угодили некоторые в паренька. Остался он лежать рядом с Комбатом.
Ох и горевали все люди на Базе! Да что поделаешь — надо жить дальше. Похоронили Комбата и Скаута рядом, на зеленом бугре возле Синей реки, что текла теперь возле самой Базы, и поставили каждому кованый надгробный крест. И с тех пор скауты, в первый Рейд собираясь, приходят накануне к Комбату и Скауту и просят, чтобы те хранили их да сил с умом да смелостью прибавляли.

Лёньке вспоминается, как несколько часов назад он стоял с Глебычем у могил местночтимых святых. Ярко вспыхивала на солнце медь киотного креста в руках отца Георгия, мирно басящего молитву. Внезапно священник лихо приложил Лёньку этим крестом по макушке и засмеялся: «Ишь ты, как благословить-то привелось!» Глебыч присвистнул и двумя пальцами снял с Лёнькиной головы за изломанные прозрачные крылышки крупную раздавленную тлю — пусть и не сильно ядовитую, но ужасно кусачую.
Лёнька улыбается и открывает глаза. Высоко над ним тускло горит аварийная лампочка. Взгляд мальчика падает на новый стеллаж, где среди разных ценных в глазах обитателей этой комнаты вещичек стоят три книги — «Трудно быть богом», «Знак Зорро» и «Шпаги над звездами».
Лёнька коротко вздыхает, смыкает веки и уплывает в сон.

* * *

Маленький отряд должен был вернуться на Базу сутки назад.
Четверо бредут по дороге, изрытой осыпавшимися от времени воронками, заваленной мусором, камнями, осколками стали, холмами старого железа с облезлой чешуей ржавчины и высохшей краски. Четверо то и дело переступают толстые темно-зеленые стебли с мелкими листьями, сыто лоснящиеся на солнце, которое висит на западе среди красного золота далеких облаков. Четверо страшно устали, но останавливаться нельзя — только не здесь, не на открытом пространстве трассы М-1, почти посередине между ядовитой Москвой и не менее ядовитым Смоленском.
Отряд пробирается сквозь дыры в боках и торчащие ребра рухнувшего на шоссе надземного пешеходного перехода. Он скручен так, словно его как следует выжимала усердная хозяйка. Идущий первым сталкер стягивает камуфляжную кепку, вытирает ею лицо, оборачивается и спрашивает хриплым голосом:
—  Ты как, Лёнька?
—  Как все, — отзывается тот, еле разлепляя спекшиеся губы. Он кашляет, сглатывает и повторяет громче: — Нормально.
—  Близко уже, за полчаса точно дойдем... только бдительности не теряй.
Лёнька кивает: близко так близко, и бдительность терять он не собирается. Потому как умереть здесь и сейчас — самое подлое, что только может случиться в его жизни. «Вперед, благородный дон, вперед»...
За скорчившимся вертолетом, чей винт когда-то вспорол дорожное полотно, словно консервный нож банку, виден поворот налево. А минут через двадцать пути показывается небольшая крепость нового мира.
Первая линия обороны Базы — ров с текучей водой, по краям и на дне которого набиты колья и заостренные арматурины. Попасть на территорию можно только по подвесным мостам. Метров шесть за рвом земля щетинится «ежами», в шахматном порядке желтеют пятна сухого дерна. И, наконец, — высокая стена, основная часть которой осталась еще с довоенных времен. Ее ударными темпами восстановили в первые же месяцы после Катастрофы. Бетонные плиты укрепили и надставили, натянули по верху колючую проволоку, а те участки, где были толстые пики металлической решетки, заложили битым кирпичом и бревнами. Позже возвели сторожевые вышки — воспользовались тем, что осталось на месте Вольских Дач, Бородина и Нового Левкова. Базе — тогда еще Пограничному кинологическому учебному центру, — снарядов почему-то практически не отсыпали, зато соседей накрыло по полной. Говорили еще, бомба объемного взрыва приземлилась куда надо, да наступающий с северо-востока ливень с ветром помешали превратить территорию центра в горелую пустошь.
Вышки вспыхивают огнями, слышен басовитый собачий лай, мост с лязгом опускается, и на дорогу навстречу путникам выбегают люди.
Лёнька чуть приподнимает уголки губ: он узнает и начальника Базы, и его второго помощника (первый наверняка стоит на угловой смотровой вышке, сжимая бинокль побелевшими пальцами, и добрые две сотни человек поднимутся в ружье по его сигналу), и четырех матерых сталкеров с немецкой овчаркой по кличке Шнапс — полностью экипированную поисковую группу...
—  Серёга, мать твою! — начальник Базы замедляет бег, а командир отряда, наоборот, ускоряется. — Ну твою же мать!
—  Не обижай маму, — с усмешкой роняет Сергей, и они коротко обнимаются, хлопнув друг друга по спинам. Помолчав секунду, командир сталкеров окликает: — Лёнька...
Мальчик послушно делает несколько шагов, стараясь держаться как можно более ровно.
—  Покажи...
Лёнька снимает притороченный гермомешок с рваными дырами на боку. Из них свисают пучок перепутанных нейлоновых нитей и обрывки плотного черного пластика.
—  Чуть не отгрызли, — с показной небрежностью бурчит он, развязывая мешок.
Достает, встряхивает и расправляет невнятный ком, и вот теперь уже можно понять, что когда-то это был воздушный змей. Черный, с нарисованной на нем алой буквой «Z» и кривой надписью печатными буквами «Зорро», с длинным плетенным из черного целлофана хвостом — ни дать ни взять, кнутовище.
—  Ёшкин кот... — второй помощник невольно шагает вперед и протягивает руку за находкой.
—  Его Лёнька нашел, — поясняет Сергей. — Помните красивый такой дом с часами возле Соборного холма?
—  Как же, — хмуро кивает начальник Базы, — на углу Комсомольской и Ленина.
—  Короче, возле часовни мы на шипохвостов напоролись.
Шнапс настораживается и глухо рычит, но его хозяин командует: «Тихо!», и пес слушает дальше, грозно поглядывая по сторонам.
—  С десяток положили — но имейте в виду, мальцы, их там на всех хватит... В общем, ссыпались мы с холма в Нагорный переулок, к дому этому, хотели вправо по Комсомольской рвануть, к реке...
Сталкеры понимающе кивают — шипохвосты в воду ни за что не сунутся.
—  Только сверху птеры какие-то налетели, — продолжает Сергей. — С Москвы явились, черти, не иначе... Лёньку один чуть за шкирку не ухватил, да тот увернулся, птер вместо него глыбу какую-то сцапал и потащил, а Лёнька кричит: «Вниз! Все вниз!» Глядим — а там вход в подвал открылся. Не вход даже, так, нора два на полтора, остальное засыпано. Ну, мы туда. Едва протиснулись. Наверное, это нас спасло: шипохвосты только челюстями заклацали — бошки-то за нами не пролезают. Птеры озверели, орут, на шипохвостов пикируют... Ох и замес был! Короче, как стихло все, мы давай наверх, а Лёнька вот это из подвала вытаскивает... — командир отряда смотрит на змея в руках второго помощника, потом переводит взгляд на брата. — Ну, мы обломки там пораскидывали...
—  Они? — глухо спрашивает начальник Базы.
—  Они. По одежде узнали... — после секундной заминки Сергей вздыхает: — Вот такой груз у нас сегодня...
 Начальник переводит взгляд с одного измотанного сталкера на другого и первым снимает кепи.

 Три девчушки лет по шести, рыжие и черноволосая, останавливаются возле широкого рабочего стола под навесом, перешептываются и хихикают. Лёнька заканчивает покрывать деревянную рамку светлым пахучим лаком и не поднимает головы. Рядом сидит старый лабрадор-ретривер с шерстью в тон новой рамки и с любопытством морщит нос.
—  Как тебе, Диего? — интересуется Лёнька.
—  Вуф! — охотно отзывается пес и склоняет голову набок.
—  Отлично получилось, стажер! — с одобрением кивает подошедший Митяй и выбирает из своих кудрей свежие стружки. — Вот что значит — руки из нужного места растут.
—  Руки у человека завсегда из нужного места растут, — с удовольствием повторяет Лёнька слова отца Георгия. — Разуменья только не всегда хватает.
 Митяй фыркает, и девчонки, глядя на него, заливаются звонким хохотом. Лабрадор переступает передними лапами, облизывается и нетерпеливо выдыхает: «вуф!».
—  Танюшка, ну вот что тебе здесь надо?
—  Мама просила, чтобы ты в школу зашел, — щебечет черноволосая Танюшка, вместе с рыжими подружками нежно гладя лабрадора по ушам и голове, отчего Диего жмурится и шумно сопит. — Она сейчас там.
—  Ладно, только верстак приберу.
—  А вечером к нам придешь? А сказку нам расскажешь? Про дона Леонсио? Ты же обещал!
 Глаза Лёньки в буквальном смысле на лоб лезут.
—  Беги давай, и подружек своих прихвати, — бурчит Митяй, избегая встречаться с Лёнькой взглядом. — Расскажу, расскажу...
 Девчушки взвизгивают, хватаются за руки и вприпрыжку уносятся к жилому корпусу. Лабрадор встает и ленивой трусцой устремляется за ними.
 Митяй садится на скамью рядом с Лёнькой и тягостно вздыхает.
—  В общем... Как вы ушли, меня тетка к себе зазвала. Мол, у Танюшки температура под сорок жахнула. Ревет и никак не успокоится, а она же... чуткая, ну, ты знаешь... Слово за слово, успокойся, все будет хорошо, расскажи сказку... Ну и почему бы благородному дону не рассказать сказку маленькой больной девочке? Я и понес невесть чего: «Давным-давно жил да был в славном городе Вязьма один благородный дон по имени Леонсио...» А потом и не знаю, что говорить. Молчу, а Танюшка взяла и продолжила. Знаешь, как? «Однажды не спалось дону Леонсио, словно звал его кто-то. Тогда сказал он: “Слышу, кому-то нужна моя помощь, так вперед!” Зарядил свой верный автомат и отправился вызволять из заточения прекрасную даму и двух ее маленьких пажей...»
Митяй умолкает, проводит ладонью по лбу. Потом протягивает руку и берет со стола фотографию, для которой Лёнька по поручению начальника Базы только что закончил мастерить новую резную рамку.
На снимке смеялись четверо. Легендарный Комбат обнимал за плечи жену в длинном бежевом сарафане. Чуть впереди стояли паренек лет десяти и пятилетний мальчуган — оба в зеленых шортах и камуфляжных футболках. Между мальчишками гордо расположился большой воздушный змей, на черном полотнище которого нарисована алая буква «Z» и печатными буквами криво написано «Зорро».

Юрий Харитонов
РОДСТВЕННЫЕ ДУШИ

—  Эй, умник! — от резкого окрика Тёмка вздрогнул и внутренне сжался, но шаг не сбавил. Станция Проспект Большевиков, на которую они с отцом переселились буквально два дня назад, нравилась ему все меньше. Мало того, что вокруг новая, незнакомая обстановка и люди, так еще пацаны прицепились. Идут от самой школы.
—  Эй! Тебе говорят! — мальчика грубо дернули за воротник, заставляя остановиться. — Глухой, что ли?
Тёмка развернулся, крепко сжимая потрепанный холщовый мешок со школьным барахлом. Ребенка обступили три пацана, причем выбрали такое место между жилых построек, где редко ходили взрослые. Они были на год или два старше, а в одном из них Тёмка узнал задиру, который цеплялся ко всем на переменах, — звали его Генкой или, за глаза, Дегенкой. Производной от «дегенерат». Плюс пара неряшливо одетых пацанов, которые везде и всегда следовали за своим главарем и ему поддакивали.
—  Первый день в школе, — задира слегка толкнул Тёмку, — и уже умничаешь?
—  Ничего не умничаю! — испуганный мальчик пытался говорить так же резко, но вызвал лишь ухмылки.
—  Слышали? — Генка мотнул головой друзьям, показывая, как смешно звучат слова мальчика. А те были готовы стараться — тут же сдавленно захихикали. — Не умничает! Ха! А это твое выступление? Дай вспомнить... «Белеет одинокий парус...» В каком-то там тумане и что-то ищет, кажись.
—  Это же просто стих! — горячо заметил Тёмка, но Генка прервал его довольно бесцеремонно:
—  Что за парус такой? Море? Туман? Ты больной?
—  Нет, — он пытался подобрать слова, но выходило туго, и тогда он начал говорить какую-то ерунду: — Я мальчик. Мне десять лет. И я... И я...
—  ...дебил, — подсказал Генка под дружный хохот дружков. Но сам он уже совсем не веселился, а, напротив, грозно сдвинув брови, стал надвигаться на Тёмку, тыча ему пальцем в грудь. — Слушай, мелочь! Мне все равно, что ты там знаешь. Мне по барабану, что ты весь такой ученый. И то, что тебя училка похвалила, мне по фиг. Понял?
—  Да, — шепнул мальчик.
—  Это наша станция, — продолжал задира. — А ты здесь никто и звать тебя никак. Понял? Еще раз посмеешь умничать — наваляем! Понял?
Как-то показывать себя, возражать или противиться было сейчас бессмысленно. Во-первых, они старше, во-вторых, их больше, в-третьих, Генка ухватился за холщовый мешок, что сжимал Тёма, и рванул на себя. Старая ткань не выдержала, мешок порвался, и содержимое рассыпалось в полумраке по грязному полу.
—  Будешь умничать — будет хуже! Понял?
—  Да...
—  Не слышу?
—  Да. Понял, — чуть громче ответил Тёмка, и обидчики, усмехаясь, скрылись за углом хозяйственной постройки, оставив новичка собирать с пола рассыпавшиеся мелки, самодельную грифельную доску, линейку и тряпку для очистки доски. После он в самых расстроенных чувствах побрел домой, в ту тесную лачугу, которую им выделил комендант станции Андрей Викторович Полянский. Он-то и был виновен во всем этом переезде, неудобстве и проблемах мальчика. От обиды Тёмку слегка трясло. И причиной тому была, скорее, не произошедшая стычка, а вся смена обстановки в целом. Незнакомая станция, люди, потеря друзей, которые обещали навещать Тёмку, но все понимали, что это будет практически невозможно. Кроме того, Новочеркасская оставила в душе лишь светлые чувства, несмотря на опасное соседство с Империей Веган, — именно тем, что это была станция мамы. Там она родила Тёмку, была с ним девять лет, воспитывала, растила, пока ее не стало.
Для мальчика «Черкаса» была пропитана духом его матери, каждая частичка, кирпичик и даже воздух. Все там напоминало ее. И с переездом у Тёмки словно отобрали эту самую частичку.
Он прошел в конец станции к своей слегка покосившейся лачуге и толкнул грубо сколоченную дверь, но не рассчитал силы. Дверь довольно громко стукнула о тумбу, где отец оставлял приготовленную еду. Что-то звякнуло. В полной темноте мальчик дернул за веревку, свисавшую у самого входа, и в каморке два на три метра зажглась неяркая лампочка, осветив небогатое убранство. Слева — раскладушка, справа за дверью — тумба, заменяющая стол, в дальнем углу — видавший виды перекошенный шкаф для одежды и топчан рядом, над которым висела полка для книг.
 Отец, как всегда, был на работе. Мальчик в раздражении бросил прижатые к груди вещи на кровать, снял старый пуховик, скинул шапку. Подошел к тумбе и заглянул в еще теплую кастрюльку. И тут же скривил нос. В отличие от мамы, папа готовить не умел. От одного вида серой жижи, в которой плавали несколько грибов, есть перехотелось.
 Тёмка походил по комнате из угла в угол, глянул на полку с книгами. Там, среди неинтересных и скучных книжек отца, стоял сборник поэзии, который перекочевал вместе с ними с Новочеркасской. Когда-то мать читала ему эту книжку, объясняла, что такое парус, море, туман и другие непонятные слова, прививая любовь к всему новому. Во время конфликта с веганцами ее не стало, и Тёмка с отцом переехал на Проспект Большевиков. Мальчик постоянно перечитывал этот сборник, вспоминая маму и ее интересные рассказы.
 Сейчас читать совершенно не хотелось. С одной стороны из-за Дегенки с пацанами, а с другой — из-за отца. Его никогда не было дома. Он объяснял, конечно же, все это нехваткой времени и большим количеством работы, но Тёмка не хотел верить. Он еще не простил отцу переезда, который, как снег на голову, после смерти матери свалился на мальчика. Пришлось рвать общение с друзьями, входить в новое, незнакомое общество... Слова, что все делается для блага мальчика, так как отношения Вегана и Оккервиля обострились, не возымели на Тёмку никакого действия.
 Делать было совершенно нечего. Читать не хотелось, есть тоже, а о том, чтобы пообщаться со сверстниками — тем более разговора не было, поэтому Тёмка не придумал ничего лучшего, как пойти погулять. Он вновь натянул старенький пуховик, вязаную шапку и выскочил на платформу.
 Определив по шуму, где больше народа, он побрел в противоположную сторону, где тишина могла успокоить его.
 Один из туннелей, ведущих в сторону Дыбенко, был заброшен, в отличие от остальных, не охранялся и не освещался, да и рядом никто не шатался. Тишина здесь была максимальная. Нет, конечно, звуки доносились из других концов станции, но как-то тускло, еле различимо.
 На краю платформы лежали какие-то доски. Тёмка уселся на них и стал всматриваться в темноту, которая буквально в паре метров становилась настолько непроницаемой, что взгляд в ней буквально утопал. Одиночество здесь ощущалось с удвоенной силой и заставляло мысли снова и снова возвращаться в прошлое.
Мальчик сидел так довольно долго, пока не увидел ее. Девочку, примерно его возраста, одетую в клетчатое пальтишко, теплые выцветшие колготки и странную шляпку с бантами и лентами, из-под которой выбивались тоненькие косички. Она явно думала о чем-то своем — личико отстраненное, блуждающий взгляд.
Не обращая внимания на Тёмку, она подошла к краю перрона, спрыгнула на пути и зашагала прямиком в темный туннель.
—  Ты куда? — вырвалось у мальчика. Он был очень удивлен, что девочка бродит по запретным местам вот так запросто, без взрослых. — Туда же нельзя!
Девочка замерла, потом обернулась, долго рассматривала Тёмку, а затем тоненьким голоском вопросила:
—  Кто сказал?
—  Так это... — Тёмка не нашелся, что ответить.
—  Кто тебе сказал, что туда нельзя? Не сам же ты это придумал.
—  Слушай, — вздохнул мальчик, — ну все же знают, что нельзя ходить в темноту без взрослых.
—  Все страньше и страньше, — девочка пожала плечами и достала что-то из кармана пальто. — Какая темнота, если у меня фонарик есть?!
—  Все равно нельзя! — упрямо насупился Тёмка. — Туннели опасны, особенно для детей.
—  Этот нет, — прервала его девочка, замотав головой, отчего ленточки на шляпке слегка зашелестели при движении. — Я его вдоль и поперек исходила. Там дальше завал. И никакой опасности нет. Зато...
—  Как это нет? — воскликнул Тёмка. — А завал? А если еще будет?
—  Не-а, — серьезно ответила девочка. — Не будет. Мне синяя гусеница сказала.
—  Кто? — мальчик почувствовал, что перестает что-либо понимать. — Ты можешь придумывать все, что угодно, но там опасно. Папа всегда говорит...
—  Как хочешь, — фыркнула девочка. — И вообще, нет у меня времени объяснять. Мне к друзьям надо. — С этими словами она развернулась и легкой походкой зашагала в туннель, освещая механическим фонариком дорогу. — Если все-таки решишь посетить нас, — бросила она, не останавливаясь, — то тут недалеко. И совсем не опасно, как бы «все» об этом не говорили.
Сказать, что девочка странная, — ничего не сказать. Тёма помялся некоторое время, думая, не позвать ли кого-нибудь из взрослых, выдал:
—  Блин! — и бросился вслед еле видному уже отсвету фонарика. Тёмка не мог себе позволить потерять единственного знакомого на этой станции, говорившего с ним более-менее дружелюбно. Кроме того, она в чем-то права. Ведь этот туннель, в отличие от других, совсем не охранялся. Скорее всего, взрослые действительно не считали его опасным.
—  Постой! Не гони так, — проговорил он, запыхавшись, когда поравнялся с девочкой. Тёмка с опаской смотрел на стены туннеля, еле освещенного лучом фонарика. Местами изрезанный ржавчиной металл тюбингов, порванные провода, свисающие до бетонного пола, и изогнутые трубы.
—  Я и не гоню, — с улыбкой ответила девочка. — Это ты куда-то торопишься. Я бы все равно далеко не ушла — туннель не бесконечный. Еще чуть-чуть, и придем.
—  Слушай, а твои друзья — кто они? Они меня не прогонят?
—  Это как вести себя будешь, — вздохнула девочка. — Могут и вообще не появиться. Они, видишь ли, очень нервничают, когда кто-то новый приходит. И они чувствуют человека. Знают, когда к ним с добром идут, а когда — нет. Вот ты... почему ты хочешь их увидеть?
—  Я? — мальчик захлопал глазами. Он вообще не задавался целью кого-то там увидеть или с кем-то познакомиться, просто когда неожиданно появилась эта девочка, Тёмка всеми силами души ухватился за нее. Но сказать это словами почему-то не получалось. — Даже не знаю, — наконец, ответил он.
Девочка остановилась. Тёмка, этого не ожидавший, застыл в смущении. Она же посмотрела на мальчика и, нахмурившись, уперла в него вытянутый палец.
—  Ясно! Значит, так! Пока не поймешь, зачем ты здесь, будешь просто слушать. Хорошо? А я тебе постараюсь все объяснить. И даже не надейся их увидеть! Позже — может быть, и то... сомневаюсь. Пошли, уже рядом.
Девочка опять повернулась так шустро, что ленточки на шляпке рассыпались и зашелестели. Фонарик выхватил из темноты край какого-то сооружения, в котором Тема пару секунд спустя признал старую засаленную палатку. Девочка, недолго думая, распахнула полог и юркнула внутрь, а ее гость остановился на пороге, переминаясь с ноги на ногу и опасаясь, что неведомые «друзья» будут очень недовольны, если он их увидит.
Немного погодя из-за полога показалось недоуменное личико девочки.
—  Ты чего стоишь?
—  Не знаю, — пожал плечами Тёмка. — Боюсь, наверное...
—  Что ж, это похвально, но глупо. Много здесь не настоишь. Заходи уже, нет ведь никого, — хмыкнув, она скрылась в палатке.
Тёмка вздохнул, на всякий случай сжал покрепче кулаки, потом зажмурился и шагнул вперед. Ничего страшного вроде не случилось, но открывать глаза он не торопился. Мало ли что!
—  Все страньше и страньше! — услышал он знакомый насмешливый голос и решился взглянуть сквозь щелочки в веках. Девочка стояла напротив и, по-хозяйски разведя руки в стороны, несколько раздраженно смотрела на него. — Ты чего с закрытыми глазами собрался здесь увидеть?
Тёмка промычал что-то невнятно.
—  Вот и я говорю! С закрытыми глазами увидишь только темноту, ну и сны иногда. Ты что, спать собрался?
—  Нет...
—  Это хорошо, — девочка кивнула ему и обвела рукой палатку. — Устраивайся пока. Я сейчас.
Тёма огляделся. То ли свет свечного огарка, мерцающего на небольшом столике в центре, создавал такую иллюзию, то ли палатка действительно была больше внутри, чем выглядела снаружи... На низеньком деревянном столике разместились игрушечные чашки и заварной чайник. По стенам были развешаны рисунки. Настоящие. На грязной бумаге углем. Тёмка шагнул к ним — это оказались знакомые по книжкам и картинкам животные. Но нарисованы они были как-то очень-очень странно. Необычность сразу бросалась в глаза.
Все они были в одежде и стояли на задних лапах.
—  Знакомься, это Кролик, — хозяйка палатки встала рядом и, указывая рукой, принялась пояснять: — У него на носу пенсне, а в кармашке часы на цепочке. И он все время куда-нибудь опаздывает. А это Мышь. Она нормальная, только все время спит, поэтому на ней пижамка, а на голове ночной колпак. А это — Рыбина, которая танцует на берегу.
—  Ого! Это все ты рисовала? — спросил Тёмка через некоторое время, когда экскурсия закончилась.
—  Не, — девочка на мгновение отвлеклась от поисков чего-то в дальнем углу палатки. — Мне их Кролик иногда приносит... У них там какой-то придворный художник выискался. Вот и завалили меня искусством. Ты чаю себе пока налей, я сейчас...
Мальчик оторвался от созерцания рисунков, подошел к столу и попробовал выполнить хозяйское указание. Чайник был пуст.
—  Э-э... А как? — решился, наконец, спросить он, когда девочка подошла к столику, сжимая в руках что-то завернутое в материю.
—  Просто наливай и пей, — важно произнесла она, беря в руки чайник и наливая воображаемый чай в чашку. — В «дочки-матери», что ли, не играл никогда?
Тёмка помотал головой, на что она хмыкнула, отпила несуществующего чая и заговорила таинственным шепотом:
—  Сейчас... я... Меня, кстати, Лена зовут. А тебя?
—  Артём.
—  Так вот, Артём. Сейчас я произведу тебя в рыцари...
—  Зачем? — сразу напрягся мальчик. Новое непонятное слово из уст девочки звучало угрожающе. Кроме того, из разворачиваемого свертка показалось лезвие настоящего длинного ножа.
—  Чтобы ты смог сдержать свое слово, что будешь хранить все услышанное здесь в тайне, — заметив, насколько Тёмка обескуражен, хозяйка палатки добавила: — Так надо. Верь мне.
—  Ну... ладно...
—  Так вот. А чтобы посвятить тебя в рыцари... Ну и вообще, чтобы все как положено было, надо дать тебе рыцарское имя. Будешь... Артуром! А меня зови Алисой. Там, на станции, Лена, здесь — Алиса! Так будет правильней. Ясно?
—  Нет, — честно признался Тёмка, или Артур по-новому. Так и хотелось добавить любимую девочкой фразу: «Все страньше и страньше».
—  Неважно, — махнула рукой Лена-Алиса. — Итак, ты готов стать рыцарем прекрасной и удивительной страны? Хранить ее секреты, как я и все ее жители? Защищать эту страну и населяющих ее сказочных существ от посягательств?
—  Д-да... — неуверенно протянул Тёмка.
—  Тогда — на колени! — торжественно воскликнула Алиса.
Он спорить не стал. Девочка занесла над ним нож, но, вопреки самым худшим опасениям Тёмки, всего лишь плавно опустила лезвие на левое плечо мальчика.
—  Сэр Артур! Торжественно посвящаю тебя в Рыцари ее величества Червонной Королевы и ее высочества Королевы Шахмат. Клянешься ли ты в верности данному мне и жителям страны слову? В то, что оно нерушимей туннелей Метро, долговечней города на поверхности и правдивее самой правды?
—  Клянусь, — пролепетал Тёмка.
Все, что говорила Лена-Алиса, он никогда раньше не слышал, но было очень интересно, поэтому решил не отступать и добраться до тайны необычной страны. И если нужно будет заниматься странными вещами, чтобы тайну постигнуть, он готов это делать. Все равно его жизнь грустна и одинока, — а теперь, по крайней мере, у него появилась Лена, то есть Алиса.
—  Отлично! Встань, сэр Артур! Теперь ты готов! Выпьем чаю?
Тёмка кивнул, и они с Алисой уселись на ящики рядом со столом. Та разлила несуществующий чай по чашкам и проговорила:
—  Ну, за нового рыцаря великой Страны Чудес!
Они чокнулись и распили медленно и молча бодрящий призрачный напиток. Тёмке, конечно, было дико изображать чаепитие, однако новое звание предполагало следование традициям, как объяснила Алиса, а так как ничего страшного от того, что они делали, произойти не могло, то и мальчишка был не против. Игра есть игра, даже если она немного странная.
—  Ну, а теперь самое главное! — торжественно произнесла девочка, когда дети закончили «пить чай». — Когда-нибудь ты попадешь туда, это дело времени. А поэтому тебе надо знать, как там оказаться, потому что это может случиться, когда меня не будет рядом.
—  И как же? — Тёмке уже начато казаться, что он подобрался к загадке существования сказочной страны вплотную. Еще чуть-чуть...
—  Нужно следовать за Белым Кроликом, — торжественно объявила девочка и принялась читать стих:

—  Вниз и наверх, вниз и наверх,
Вперед, к дыханию свободы.
Там, где сплела собою смерть
Проржавленные своды,
В обход пойди, дыру найди,
Ползи, как уж по лужам...
Но только знай — в конце пути
Ждет холод дикий, стужа...

—  Но... — мальчик хотел спросить, где же найти этого Кролика, однако Алиса продолжала, захваченная с головой стихами, которые лились из ее уст, словно водопад.

—  Старайся след свой замести,
Будь скрытен и проворен,
Глаза откроются — беги,
Знай, путь твой заговорен.
Потом останется лишь страж,
Избегнуть постарайся встречи,
Предупреждаю: не мираж!
Не будь в пути беспечен.
Зато потом, в тени ветвей
И радужных цветных растений
Откроется страна чудес
И красочность ее творений...

—  Красиво... — пробормотал Тёмка. — И когда я... то есть мы туда попадем?
—  Всему свое время, — важно сказала Алиса. Потом встала и поманила мальчика, направляясь наружу. — Пойдем, что покажу...
Заинтригованный Тёмка последовал за девочкой. Она, освещая путь фонариком, направилась не к станции, а в глубь туннеля. Чуть погодя Алиса остановилась и осветила дыру, уходящую вниз. Сбоку, в стволе шахты были приделаны ржавые, не внушающие доверия скобы. До дна слабый луч фонарика не доставал.
—  Вот вход в Страну Чудес! — прошептала Алиса. — Отсюда начинается сказка...
—  И когда?
—  Когда придет время...

Но оно не приходило. Вместо сказки, в которую верили дети, к ним пришла другая. Сказка дружбы, совместного времяпрепровождения, неуемных фантазий и игр с жителями воображаемой страны. Потому ли Белый Кролик не приходил, что Тёмка в него не шибко верил, или потому, что его просто не существовало, было уже не столь важно. Он нашел свою сказку в лице Алисы, а в обычной жизни — Лены, странной, но интересной девочки, с которой ему было хорошо и весело, а время пролетало незаметно и беззаботно.
Для мальчика стало открытием, что родителями Лены-Алисы были уважаемые на станции люди — Лидия Сергеевна, их учительница, и Андрей Викторович, который пригласил отца Артёма, Петра, на эту станцию и был виновником всего этого кошмарного переезда. Первое время мальчик испытывал к нему неприязнь, но со временем она прошла, так как Тёмка осознал, что благодаря именно отцу девочки состоялось знакомство с Ленкой. И чем больше дети дружили, тем глубже становилась благодарность мальчика к Андрею Викторовичу.
Тёмка теперь с легкостью отпускал отца на работу. Не ревновал и не обижался всякий раз, когда тот возвращался поздно или, наоборот, уходил рано. Все его мысли были поглощены необычной игрой в сказку и самой девочкой, которая принесла в его жизнь нечто новое, торжественное и красивое. Фантазию и воображение. Отец чувствовал, что нечто происходит в жизни сына, но за неимением времени упускал возможность наладить с ним контакт, впрочем, он искренне радовался, что у мальчика появилось новое увлечение, которое занимает с головой и не мешает Петру заниматься своей работой.
А потом с Леной случилась беда... Она тяжело заболела. Никто и не предполагал вначале, что легкий, безобидный на первый взгляд кашель, перерастет в смертельную болезнь. Врач, вызванный с Ладожской, диагностировал бронхиальную астму. На вопрос: «Откуда?» только вздохнул: «Скорее всего, унаследованная восприимчивость к аллергенам, пыль, пылевые клещи, шерсть животных... Да мало ли какой гадости сейчас можно нахвататься...»
Тем временем Лене становилось хуже. Кашель и хрип в груди переросли в тяжелые приступы удушья. Комендант с ног сбился, пытаясь найти лекарство, способное помочь. Но это оказалось невозможным. У различных ингаляторов, доставленных сталкерами, за двадцать лет либо истек срок годности, либо они «фонили» так, что их нельзя было принести на станцию. Даже обращались за помощью к веганцам, но и это не принесло результата.
Тёмка, не зная, чем помочь, просто мысленно обращался к жителям волшебной страны с просьбой помочь девочке, но то ли волшебной страны на самом деле не существовало, то ли мальчик не достаточно сильно верил, чтобы его услышали...
Жестокая действительность взяла верх. Лена-Алиса умерла. Задохнулась во время мучительного приступа.
Тёмка тогда в очередной раз пришел навестить, чтобы просто побыть рядом, но ощутил неладное. Лидия Сергеевна держала у рта платок и прижималась к мужу, который напряженно выслушивал того самого врача, что месяцем ранее поставил страшный диагноз. Говорили тихо, с мрачными лицами. Наконец, доктор отошел от супругов, а комендант обнял жену, поглаживая ее затрясшиеся плечи. В этот момент он увидел Тёмку, застывшего в отдалении. Несколько мгновений мужчина молча смотрел на мальчика, затем что-то прошептал своей жене. Лидия Сергеевна быстро скрылась за дверью их комнатки, а Андрей Викторович подошел к мальчику и протянул ему фонарик Лены. Тёмка неуверенно взял его.
—  Лена хотела, чтобы он остался у тебя, — тихо проговорил мужчина, внимательно смотря в глаза Артёму. Мальчик, казалось, все понял, и в то же время замотал головой, сжав губы и пытаясь сунуть фонарик обратно в руки Андрею Викторовичу, но тот не взял.
—  Она всегда будет с нами, — снова заговорил комендант, а Тёмка упрямо отстранился.
—  Нет! Нет, вы врете!
—  Артём! Сынок! — Андрей Викторович сделал попытку удержать мальчика, однако тот отходил все дальше.
—  Нет! Я вам не верю! Вы все врете! Так же, как соврали отцу! Чтобы заманить его сюда! Это не правда! — Мальчик развернулся и бросился в единственное место, где все еще мог найти Алису, девочку, подарившую сказку — в засаленную старую палатку, забытую в темноте засыпанного тоннеля. Детский разум отказывался верить очевидному факту и принять простую и жестокую истину — девочка умерла, ее не вернешь.
Комендант же, встревоженный поведением мальчика, быстро пошел в направлении генераторной, к отцу Тёмки.
—  Она ушла! У нее все-таки получилось! — лихорадочно повторял про себя Тёмка. — Почему же меня с собой не взяла? Но она же рассказала, как найти эту страну! Значит, я найду!
Добежав до палатки, он зажег огарок свечи и стал ходить взад-вперед, пытаясь понять, с чего именно надо начать.

«Следуй за Белым Кроликом...»

Его взгляд остановился на рисунке Кролика в пенсне и с часами на цепочке. Тёмка тут же подскочил к бумаге, сорвал ее со стены и, посмотрев на обратную сторону, покрылся испариной. Там был написан тот самый стих, который в первый день прочитала ему девочка! Стих-подсказка, как найти загадочную страну! Снизу оказалась приписка, добавленная уже аккуратным почерком девочки:

Я буду там, где мои грезы,
В стране, которую найти
Возможно только через слезы
И без обратного пути...

Тёмка медленно прочитал первую строку стихотворения:
«Вниз и наверх, вниз и наверх...»
Мальчик отыскал в углу заваленный тряпками длинный нож, с помощью которого Алиса произвела его в рыцари, и побежал туда, где глубоко вниз уходил темный зев шахты. Он найдет Алису, во что бы то ни стало! Тёмка был в этом уверен. Слишком явные подсказки она ему оставила. Недвусмысленные. Хотя мальчик и опасался лезть в шахту, но страх свой пересилил и, быстро перебирая руками и ногами, начал спускаться вниз, держась за хлипкие ржавые скобы... Одна из них не выдержала веса мальчика и обломилась. И Тёмка долго падал в темноте, пока не достиг дна туннеля...
Когда сознание к Тёмке вернулось, он удивился, что ничего не сломал. Болела только голова, и ничего больше. Не сразу, но он вспомнил, зачем попал сюда, и осмотрелся. Вокруг была сплошная темень, а вот снизу и чуть сбоку шел еле различимый свет. Туда-то Тёма и направился. Пригнулся, потом встал на коленки, затем и вовсе лег. Перед ним открылась нора, или дыра, или проход, появившийся здесь, видимо, еще со времени обвала туннеля.
Его стены слабо светились от покрывавшей их плесени. Что ж, ничего не поделаешь. Надо лезть. Где-то там ждет его Алиса. Странная, но интересная девочка, с которой ему было хорошо и уютно.
Проход оказался не длинным. Зацепившись за выступы и ободрав в паре мест пуховик, Тёмка, наконец, выскользнул в более просторное помещение. Это была очередная шахта, на сей раз ведущая наверх.

«Вниз и наверх, вниз и наверх...»

Стены покрывала все та же светящаяся плесень, но мальчик не мог разглядеть даже собственные руки. Пришлось воспользоваться фонариком Алисы, чтобы понять, где и как можно подняться наверх. Тёмка быстро обнаружил металлические скобы, вмонтированные в бетон шахты, такие же ржавые и ненадежные на вид, как и те, с которых он свалился. Пришлось повиснуть на нижних, чтобы проверить, выдержат ли они, и только после этого подниматься.
Колодец, казалось, никогда не кончится. Тёмка же через некоторое время понял, что не испытывает никакой усталости, хотя, по идее, давно должен был выбиться из сил. Трудно было сдерживать эту пульсирующую энергию. Мальчик испытывал огромный душевный подъем от того, что все-таки нашел вход в чудесную страну, которая наконец-то открылась ему после целого года ожидания, и от предчувствия, что он вскоре найдет Лену. Почему в груди колотилось быстрее, а дыхание стало чаще, он не думал.
Единственное, что смущало Тёмку, — это следующие строки стихотворения, так услужливо указавшего путь. Он несколько раз останавливался, просовывал одну руку в скобу, и перечитывал строки, освещая фонариком листок.

«Там, где сплела собою смерть
Проржавленные своды...»

Что за смерть, что сплела... да и сводов-то пока нет. Одна шахта, не имеющая конца... Вверх, вверх, вверх... Он давно уже должен был оказаться на поверхности!
Тёмка здорово перенервничал, когда сверху еле заметно полилось другое, не испускаемое плесенью, более интенсивное сияние. Он на миг замер, пытаясь определить его источник, но край шахты, обрисованный бледным светом, скрывал это. Вот и конец «пути наружу»! Осталось только вылезти и выяснить, что же все-таки испускает такой призрачный свет. Не солнце же, в самом деле... Оно яркое, как говорили взрослые, и так сильно слепит глаза, что на него невозможно смотреть.
Мальчик осторожно высунул голову из бетонного сегмента колодца и осмотрелся, готовый тут же спускаться в случае опасности, но никакого движения вокруг не было, что немного успокаивало. Он осторожно выкарабкался из шахты и распрямился.
Воздухозаборник вывел Тёмку в небольшое полуразрушенное помещение, заросшее зеленью и сплетающимися стеблями какого-то растения. С одной стороны рухнувшая полая колонна проломила стену, образовав проем, в который заглядывал серебристый диск луны, окруженный россыпью светящихся точек. Тёмка завороженно уставился на невиданное зрелище, и оно лишь вновь уверило мальчика в успешности его поисков. Такая красота может быть только в сказочной стране! Он на правильном пути, но дорогу перекрыли сверкающие нити, опутывающие дыру в стене ажурными узорами...
Тёмка похолодел. Он достаточно часто видел подобные узоры в метро, но не таких размеров. Те паутины были маленькие и хрупкие, и от дуновения туннельного сквозняка могли сорваться в свободный полет, а эта казалась просто огромной... Мальчику было страшно даже представить размеры обитающего здесь чудовища.
Он огляделся, но нигде поблизости не заметил хозяина исполинской паутины. Только обломки кладки и частично обвалившейся крыши, занесенные местами снегом, прорвавшимся через отверстие. Другого выхода, впрочем, тоже видно не было. Надо миновать паутину, — но как это сделать?
Тёмка вспомнил про нож, что прихватил в палатке. Украдкой, озираясь по сторонам, мальчик подошел к паутине и, размахнувшись, рубанул по серебристой нити. Дьявольская сеть оказалась не только удивительно упругой, но и настолько липкой, что оружие просто вырвало из рук, самого Тёмку отбросило назад, а паутина мелко-мелко с еле различимым звуком затрепетала, словно живая.
Тёмка резко вскочил, с ужасом наблюдая, как единственное средство обороны безобидной полосой металла повисло на искрящейся нити, которая призывала кого-то.
Тьма позади зашевелилась, неуверенно сначала, затем более энергично. Мальчик ощутил это скорее не по шуму, издаваемому чудовищем, а по легкому перемещению воздуха. Он резко развернулся, вглядываясь в темноту не залитого луной пространства, которое сразу за зевом колодца становилось непроницаемым. Некоторое время там угадывалось какое-то движение, словно один огромный кусок стены, разваливаясь на части, тем не менее снова собирается в нечто большое и опасное...
Тёмка попятился, не видя и не слыша ничего, кроме того ужаса, что сгущался во тьме напротив. Потом нечто огромное неожиданно выпрыгнуло из темноты, мальчик упал, быстро перебирая руками и ногами, рванулся в сторону.
Тем временем паук качнулся, стараясь удержать равновесие — одна из лап застряла в обломках обвалившейся крыши. А Тёмка увидел путь к спасению — полая металлическая колонна вела сквозь обвалившуюся стену наружу, минуя паутину, и отверстие в ней было настолько узким, что только ребенок и смог бы протиснуться.
Сзади раздался неприятный скрежет хитиновых пластин друг о друга: пауку удалось вытащить лапу. Тёмка обернулся как раз вовремя, чтобы схватить подвернувшийся под руку камень и метнуть в чудовище. Паук замер от такой наглости и защелкал хелицерами. Видимо, раньше жертвы не кидались в него, чем ни попадя, а смиренно падали в обморок или трепыхались в расставленных сетях.
Тёмке хватило нескольких секунд, чтобы юркнуть в полость колонны, по другую сторону которой виднелся освещенный луной фрагмент улицы. Чудовище заскрипело хитином еще громче, осознав, что добыча убегает, и бросилось вперед, однако монстр был слишком большим для полости, куда нырнул мальчик. Покрытая хитином лапа лишь слегка царапнула исчезающий внутри колонны ботинок.

«Ползи как уж по лужам...
Но только знай, в конце пути
Ждет холод дикий, стужа...»

Тёмка полз вперед к спасительному свету. В какой-то момент он остановился, чтобы отдышаться и вытереть лихорадочный пот. Холод напал на него сквозь старенький, дырявый в некоторых местах пуховик и столь же дряхлые штаны. Ладони обожгло инеем, а в лицо дохнуло стужей. Такого студеного сквозняка не было даже в туннелях метро. Но Тёмку меньше всего заботил сейчас вопрос, почему он не ощущал холода внутри помещения. Главное было — подальше и побыстрее убраться от жуткого монстра, который, пытаясь добраться до жертвы, где-то сзади кусал хелицерами колонну, отчего по округе разносился громкий скрежет.
Мальчик не заметил, как ползком преодолел метров десять по узкой трубе, которая так резко закончилась, что он вывалился наружу, прямо в жгуче-холодный снег.
Тёмка кое-как поднялся на ноги, пытаясь удержать равновесие в небольшом сугробе, и, стряхивая с себя снег, посмотрел по сторонам, пытаясь с ходу определить, куда уносить ноги.
Влево и вправо уходила не слишком широкая улица, образовывая вместе с разрушенными по бокам зданиями некое подобие заснеженного пустыря, раскинувшегося между построек. Чуть правее, в центре этой улицы, неясными очертаниями вырисовывалось причудливое строение, покореженное и покосившееся, вмерзшее в лед и наполовину занесенное снегом.
И мост... Мост? Прямо через улицу! Горбом перекинувшийся от одной цепочки зданий к другой.
Естественно, Тёмка не знал, что мост перекинут через реку, которая давным-давно покрылась льдом, а после — толстым слоем снега, который образовал огромные сугробы, скатами связывающие набережную с речной поверхностью. А бесформенная груда в центре пустыря — давно разграбленный, полуразрушенный кораблик. Простой прогулочный катер, вмерзший навеки в Неву...
Нет, конечно, Тёмка видел открытки с видами довоенного города, но то, что он наблюдал сейчас, разительно отличалось от изображений. Город со всеми его красотами, казалось, умер и похоронен навечно под снегом. Куда идти, в какую сторону? К сожалению, в стишке об этом не было ни слова. А говорилось вот что:

«Старайся след свой замести,
Будь скрытен и проворен...»

Как замести след? Чем? А главное, от кого?
Но в следующее мгновение стало ясно, от кого. Из строения, которое Тёмка покинул через полую металлическую колонну, раздались нарастающий скрип и шуршание хитина. Обернувшись, можно было увидеть, как из проема, оплетенного паутиной, выбиралось восьмилапое чудовище. Но Тёмка оборачиваться не стал. Ноги сами понесли его вперед, через заснеженную площадь к искореженному силуэту корабля. На инстинктивном уровне Тёма принял единственное верное в данном случае решение. В развалинах не спрячешься — слишком большие оконные и дверные проемы, — а на судне еще как-нибудь. Кроме того, ни мальчик, ни паук не подозревали о скрывающихся до поры до времени обитателях реки...
Тёмка уже вскарабкался на проржавевший остов корабля, ощущая спиной приближение мутанта, когда шуршание и скрежет ужасных ног по снегу перекрыл необычный треск. Мальчик обернулся и увидел, как огромный паук, словно споткнувшись, со всего маху завалился головой в снег. Он тут же подскочил, но сдвинуться с места уже не смог: две его лапы из восьми держали своими пастями странные белесые черви, высунувшие мохнатые тела из пробитых лунок. Паук пытался вырвать конечности, стряхивал присосавшихся охотников, но это не помогало. В конце концов, с треском ломаемого льда из реки вырвались еще четыре червя и захватили другие лапы страшной жертвы. После чего более мощный червь, выскочив из-под снега и вцепившись в голову паука, оторвал ее.
Затем охотники устроили пир или, лучше сказать, дележ добычи, раздирая ее своими широкими и полными зубов пастями. Тёмка понял, что, пока чудовища занимаются добычей, у него есть шанс уйти. Словно глаза открылись...

«Глаза откроются — беги,
Знай, путь твой заговорен...»

Мальчик перебежал по борту суденышка на другую сторону, перепрыгнул через леера, благо лодка вмерзла по самые борта, и что есть мочи припустил вдоль пустыря прочь от кошмарного пиршества, стараясь держаться как можно ближе к домам.
Наконец, после долгого плутания по безлюдным улицам ночного города, Тёмка остановился, чтобы отдышаться.
Теперь мальчик совершенно не знал, что делать. Тот пустырь, где погиб паук, остался где-то далеко позади, холод все глубже пробирался внутрь тела, а впереди развалины расступались, и полоска горизонта почему-то окрасилась в розовый цвет, постепенно усиливающийся и расплывающийся алым по светлеющему небу. От этого непонятного явления по спине бежали мурашки.
Сзади раздался рык. Грубый и злобный. Тёмка, вздрогнув, обернулся...

«Потом останется лишь страж,
Избегнуть постарайся встречи».

Очевидно, это он. Пасть еще шире, чем у червей. Торчащие во все стороны зубы вызывали невольное уважение к чудовищу. Страж был выше мальчика и похож на Лайму — облезлую станционную собаку, только гораздо, гораздо злее. Монстр уж точно не стремился облизать человеку руку или просить почесать загривок...
Недолго думая, Тёмка побежал. С утробным рычанием тварь тоже стремительно сорвалась с места. Гонка по ночному Питеру продолжилась. Хотя результат этого забега был и так всем ясен. И Тёмке, и уж тем более стражу, который нагонял жертву так же быстро, как кот нагоняет гусеницу...
Мальчик обо что-то споткнулся и плашмя грохнулся в снег. Без сил, он кое-как приподнялся на не слушающихся руках и развернулся к адскому псу, который почему-то еще не разорвал его на мелкие кусочки, хотя давно должен был. Чудовище стояло в каком-то метре от Тёмки и громко дышало. Потом псина распахнула пасть с множеством острых зубов и громко рыкнула. Тот зажмурился в ожидании смерти, но в этот миг...
—  Боярд! А ну, прекрати! — раздался рядом тонкий детский голосок. — Ты страж или кто? Зачем пугать маленьких мальчиков? Тем более, когда им холодно.
Тёмка вздрогнул и широко раскрыл глаза, не в силах поверить своим ушам. Огромная псина смотрела влево, склонив голову и тихо поскуливая. Алиса же приближалась, аккуратно ставя ноги в снег и сердито грозя пальчиком псу.
—  Забыл свои обязанности?
—  Нет, юная леди, — на удивление тонюсеньким голоском промямлила псина, виновато поглядывая из-под спутанных лохматых бровей на девочку. — Я всего лишь хотел поиграть.
У Тёмки даже рот раскрылся от удивления и немого возражения. Мол, фига-се поиграть! Да так и помереть недолго, от таких-то игр!
—  Иди, Боярд, — снисходительно махнула рукой девочка. — Как сменишься, обещаю, поиграем.
—  Хорошо, госпожа, — пес слегка поклонился и, развернувшись, весело поскакал прочь.
Тёмка, не в силах поверить в говорящую собаку, все смотрел вслед, пока в себя его не привел голос девочки.
—  Все страньше и страньше! Я его тут спасаю, а он в снегу сидит! —  Она уперла руки в бока, а косички сердито запрыгали вокруг головы. —  Ты вставать собираешься?
—  Ленка! — крикнул Тёмка, будто только что увидел девочку. Потом потупился и поправился: — То есть — Алиса! Я нашел тебя!
—  Да, сэр Артур, ты действительно нашел меня.
—  Ты зачем сбежала? — обиженно насупился мальчик, поднимаясь и отряхивая с одежды снег.
—  Извини, но я не сбегала, — тихо произнесла девочка. — Я... я просто умерла... — И она подняла серьезные, полные печали глаза на мальчика.
Тёмка опешил.
—  Как это? Но... Там...
—  Это правда, — девочка вздохнула. — Ты только не расстраивайся.
—  Но...
И тогда Алиса взяла его под руку и потянула вперед. Туда, где расступались дома и распускающийся рассвет выхватывал из темноты дивный пейзаж. Ярко-зеленые деревья, на которых совсем не было снега. И огромные пестрые разноцветные цветы, и совсем не опасные порхающие бабочки, и поющие птицы...
—  Ты нашел меня, Артур. Как и Страну Чудес. Мы ведь родственные души, понимаешь? А родственные души находят друг друга всегда и везде. Даже после смерти. Да. И не надо на меня так смотреть! Ты тоже умер, Артур. Тоже. Зато теперь мы вместе...

* * *

—  Это я во всем виноват! — отец Тёмки схватился руками за голову и закрыл глаза.
—  Не беспокойся, Петя, — комендант станции сидел напротив и нервно теребил край какой-то тетради. — Его уже ищут. И, я уверен, найдут. За пределы станции он выйти точно не мог. Где-нибудь здесь прячется. Не иначе.
—  Мне бы твою уверенность, — проговорил отец Тёмки, закрыв руками глаза. — А если с ним случилось что? Тварь какая-нибудь с поверхности пробралась, веганцы в рабство...
—  Успокойся! — сурово прервал его комендант. — Не у одного тебя горе!
—  Извини, — Пётр быстро глянул на друга и замолчал, ожидая.
В дверь постучали, потом, не дожидаясь ответа, вошли. Это был немолодой уже старший группы, отправленной на поиски Артёма. Он молча прошел к столу и выложил на него две вещицы. Ржавую скобу и смятый листок.
—  Мы нашли его, — тихо проговорил он. — В шахте у обвала. Врач сказал, что произошло смещение шейных позвонков вследствие удара при падении. В результате были защемлены шейные артерии, и кровь в достаточном количестве не поступала в мозг. Смерть не мучительная, но... Даже представить не могу, какие кошмары он мог видеть за то время, пока был без сознания... Это нашли у него в руках.
—  Спасибо, — Андрей Викторович кивком отпустил старшего группы. — Это не твоя вина, Витя. Давно надо было заделать эту шахту, а я все... — Начальник замолчал, видя, как затряслись плечи у Тёмкиного отца. Пётр, не зная, как сдержать эмоции, рвущиеся наружу, закусил до крови губу.
Следовало помолчать. Андрей Викторович, не зная, чем занять свои руки, развернул и повертел в руках листок бумаги, что нашли в руке Артёма. Потом комендант протянул его отцу мальчика.
—  Я думаю, они сейчас там, где и хотели... Где и жили все это время с Леной. В их мечтах.
На листке стоял на задних лапах Белый Кролик в пенсне и котелке, а на оборотной стороне рисунка рукой Лены-Алисы было написано:

«Я буду там, где мои грезы,
В стране, которую найти
Возможно только через слезы
И без обратного пути...»

Денис Дубровин
ЗА ЗАКРЫТОЙ ДВЕРЬЮ

Хруст снега под ногами. Сузившийся до крошечных размеров мир окутан молоком вырывающегося изо рта пара. Середина февраля, ночь, температура глубоко за минус тридцать. Старший лейтенант Лапин движется сквозь пухлые, воздушные сугробы, словно молодой кабан. Колючие равнодушные зрачки звезд смотрят вниз, на ломаные штрихи голых деревьев, на трех человек, режущих снежную целину в нескольких километрах от теплых желтых огоньков человеческого жилья.
—  Далеко еще, товарищ лейтенант?
—  Метров пятьсот осталось. И ты бы не болтал, а за Ильиным приглядывал. Места здесь такие, странные, хоть и от периметра недалеко, — Лапин обернулся, и в свете фонаря блеснули его глаза на бледном лице, обрамленном поседевшими от мороза «ушами» зимней шапки. — Нет-нет, да пропадет кто...
Словно подтверждая его слова, в глубине леса что-то звонко щелкнуло. Лейтенант замер, вслушиваясь, приподняв одно «ухо» шапки. Заиндевевший автомат не поднимал. Прошло несколько секунд, и Лапин, проворчав что-то о морозе и деревьях, сделал новый, звонко-хрустящий, шаг.
Еще минут десять брели не разговаривая. Наконец, луч лейтенантского фонаря прошелся по разрисованной стужей стене серого кирпича. Несколько метров вдоль нее — и группа остановилась перед дверью. Тяжелой, металлической, спрятавшей ржу под пушистой шубой серебристого инея. Лапин вновь обернулся, оглядывая свой немногочисленный отряд, и пнул холодное железо. И еще раз. Что-то заскрежетало с той стороны, и створка чуть приоткрылась. На снег упала косая полоса уютного желтого света, в лицо дохнуло теплом человеческого жилья.
Отряхиваясь, один за другим трое вошли внутрь. Старая вахта стояла уже собранная. Опытные, матерые разведчики. На лицах — шрамы, следы непростой их службы, в глазах — нетерпение, желание поскорее убраться отсюда, из уютного тепла в ночную стужу февраля. Иван, молодой стажер, стоящий ближе всех к лейтенанту, поежился, услышав его тяжелый вздох.
С глухим звяканьем встал на пол бидон с едой. Ваня стянул промерзшую шапку и огляделся, чувствуя, как неясный пока страх, рожденный слухами и рассказами, превращается в горький комок в груди, в тошноту, желание бежать отсюда не останавливаясь. Дед постоянно повторял одно и то же: «Назвался мужиком, изволь соответствовать».
—  Смену привел, Лапин? В этот раз молодых? — И обращаясь уже к Ивану и его одногодке Андрею: — Не завидую я вам, мужики...
—  Как там? — Ваня не сразу понял, что этот тихий голос принадлежит старшему лейтенанту Константину Лапину.
—  Хреново, — немедленно откликнулся один из сменяющихся, спешно накидывая на плечи лямки рюкзака. — Еще хуже, чем раньше. Этой ночью кто-то стучал. Изнутри.
В тесной комнате повисло молчание. Шесть пар глаз сошлись на двери, расположенной точно напротив входной. Более массивная, крепкая, крашенная оранжевой краской, закрытая на запорный штурвал. Но Иван знал, что ее придется открывать. Ровно пять раз.
—  Ладно, мужики, бывайте. Удачи вам. И это... держитесь, короче.
Сменившаяся тройка приоткрыла дверь и вышла на крыльцо. Замыкающий, двухметровый детина, бросил сочувствующий взгляд через плечо и захлопнул створку. Андрей, повинуясь лейтенантскому взгляду, рывком задвинул взвизгнувший засов и прислонился спиной к металлу. Поднял бледное лицо к потолку, глубоко и судорожно вдохнул. Постоял так какое-то время, не замечая, как снимает бушлат Лапин, прислоняет автомат к стене Иван. Открыл, наконец, глаза.
—  Как же мне все это не нравится! Что тут творится, если даже эти трое едва досидели?
—  Не ной, Андрюха. Всего лишь пять дней.
—  Целых, Ван. Целых пять дней...

* * *

Мать предпочитала Ивану не рассказывать о Катастрофе, но в этом ее заменил дед Саша. Матерый деревенский мужик, прапорщик в вынужденной отставке, он никогда не страдал ненужными комплексами и сантиментами. От него-то маленький Ванька и узнал, что когда-то случилась большая война, результатом которой стала сгоревшая, отравленная и разлагающаяся планета. Жесткое излучение, ядерная зима, отравленные кислотные дожди. Последствия, рожденные атомной гордыней.
Мать Ивана дед вытащил из опрокинутого ударной волной рейсового автобуса, совсем рядом с Петербургом, усадил на броню и увез в расположение своей части. В это время за их спинами принимал смертельные удары погибающий мегаполис. Только потом пришел черед слез и истерик, жадных глотков воздуха, утробного хрипа, попыток сбежать в город, которого не стало. Но время — безжалостный и равнодушный циник с острым скальпелем в руках. И инструментом этим он профессионально отсекает прошлое.
Прошли годы, молодая девушка встретила своего мужчину и совсем скоро родила ему сына, которого назвали Иваном. После рождения дочери Ксении и второго сына — Даньки, погиб на охоте отец детей. И снова: слезы в подушку, прижатые к груди колени, всхлипы по ночам, дети, заботы, обыденность, дождь в жестяной подоконник.
Колония поселенцев прожила в расположении батальона недолго, вытесненная наступающей от Питера радиацией. Новой обителью уцелевших стала другая войсковая часть, расположенная рядом с поселком Лехтуси. Этот объект должен был сгореть одним из первых, предупредив страну о нападении, но противоракетный щит сумел уберечь небольшой кусочек Ленобласти. С местными договорились быстро. Долго не думали, погрузили пожитки в грузовики и переселились. Благо на новом месте имелась котельная, мощный дизель-генератор, питавший в прошлом «Воронеж-М», и даже свой собственный пункт ГСМ. Живи — не хочу.
Все бы хорошо, но куда же без ложки дегтя? Наряд в небольшом здании на окраине поселка. То ли бывший склад, то ли жилой фонд служащих части, уже и не вспомнишь. Два этажа выстуженных коридоров и темных, забытых всеми божествами закутков, соединенных лестничным пролетом. Проживать в этих неуютных помещениях никто не собирался, для этих целей имелась сама войсковая часть, обнесенная заново отстроенным забором. Ненужные площади пустовали и простаивали, но так как здание находилось на узком перешейке, перекрывая собой одну из лазеек к Лехтуси, было решено организовать там дежурство трех вахтенных с непривычным пятидневным распорядком.
Первое время дежурство «на отшибе» считалось местом теплым. Лежи себе на кровати, по ночам прогуливайся по пустым коридорам да поглядывай в окна. Это тебе не по окрестным лесам шастать или в минус тридцать на вышке бдеть. Но вот несколько лет назад поползли от этого заброшенного закутка странные, пугающие слухи. Начало было тихим и незаметным, словно убийца, крадущийся в темноте пустого коридора. Дежурные рассказывали о душных снах, непоследовательных в своем безумии кошмарах. Наутро — неподъемная, будто с похмелья, голова и измятая мокрая подушка. Постоянное выматывающее напряжение.
Потом сны исчезли, совсем, но стало только хуже. Страх из сновидений перебрался в помещения двухэтажки. Каждую ночь из-за запертой двери, ведущей на лестницу, раздавались шаги и шорохи, чье-то глухое бормотание, скрип несмазанных петель. Казалось, что мертвые обитатели все еще томятся в темноте, распахивают двери и бродят в тесном мраке, касаясь босыми ногами холодного линолеума. Однако стоило отпереть замки и осветить седой от инея коридор лучом фонаря, как все тревоги отступали и прятались по углам, а взору дежурных представали голые бетонные стены и серые двери.
Вахтенные рассказывали обо всем начальству, но неизменно натыкались на непробиваемую стену неверия и насмешек. А таящееся в коридорах неведомое вело свою игру и стихало, стоило кому-нибудь из руководства остаться в караулке на ночь. Единственное, чего удалось добиться измученным дежурным — небольшой, но мощный генератор, изрядный литраж солярки, право не выключать на ночь свет и дешевый китайский магнитофон, чтобы заглушить доносящиеся из-за двери звуки. Прошлой ночью нечто решило постучать, и, слава Богу, ему никто не открыл.

* * *

Три часа ночи. Пора. В раскрытом журнале, лежащем на столе, так и значится: «03.00. Проверка помещений». На всякий случай, чтобы знали, случись что. Руки слегка дрожат, и хочется пить, но это ничего, переживем. Лапин стоит впереди, рука его на штурвале, взгляд сверлит пол. Вслушивается. Кивок напарнику, — какой же у того затравленный взгляд... В полнейшей тишине лейтенант медленно открыл злосчастную дверь и первым шагнул вперед, ощупывая лучом фонаря крашеные зеленой краской стены.
Тихо и пусто, только слышен вой разыгравшейся к ночи пурги. Дверь с обратной стороны лишена запорного штурвала, лишь торчит небольшой четырехгранный штырь. Сухой, шелестящий шум сухого снега, похожий на потрескивание крыльев роя насекомых. Все спокойно, вот только отчего так противно на душе? Три человека медленно шли по коридору, останавливаясь, чтобы осветить внутренности комнат, пустующих вот уже два десятилетия. Оба этажа дублируют друг друга. Пройти по прямой — двадцать восемь метров, потом Т-образная развилка, в торцевой стене которой — узкое, забранное решеткой окно, за которым беснуется белый ветер и болтается ярко-желтый фонарь. Если на перекрестке повернуть и пройти еще десять-пятнадцать шагов, то снова будет поворот, а за ним опять — двадцативосьмиметровый коридор и бесконечный ряд дверей. В конце — тупик.
На весь обход должно было уйти минут десять-пятнадцать, но это не когда замираешь от малейшего шороха или скрипа. Лейтенант отправился на проверку первого этажа, двое же напарников, дойдя до развилки на втором, переглянулись и двинулись в разные стороны. Странный способ успокоить себя: здесь нет опасности и можно бесстрашно передвигаться поодиночке. Иван крался, ощупывая лучом стены и пол, тщательно прислушивался, периодически замирая. Вроде бы все спокойно, но не отпускает непонятная тревога, давит на подкорку. Новый поворот — унылая, зажатая зелеными стенами горизонтальная шахта теряется в темноте.
Ваня дошел до тупика, осветил последнюю комнату, вздохнул облегченно и двинулся в обратный путь. Фонарь моргнул и погас. Окружающие шорохи усилились, вдалеке раздался глухой хриплый кашель, по спине побежали мурашки. Нахлынуло чувство, что рядом есть некто, стоит, смотрит внимательно. Парень лихорадочно защелкал выключателем, отвинтил на ощупь крышку и вытряхнул на ладонь батарейки. Главное не паниковать, довоенная техника вообще часто подводит, еще бы: столько лет прошло. Наконец яркий луч прорезал обступивший мрак. Прямо в центре коридора висел мертвец. Темные круги вокруг век, обтянутые белой кожей ребра, сморщенные провалы на месте глаз. Уродливо вздувшуюся шею перехватывает блестящий подтаявшими каплями плетеный шнур. Из распахнутого рта торчит толстый древесный обломок, испачканный красным.
Висельник неожиданно распахнул глаза и вскинул руки, задергавшись на веревке. Иван отшатнулся, едва не упав. Фонарь выскользнул из взмокших ладоней, ударился с грохотом об пол, и свет вновь погас. Рухнув на колени, парень бросился нащупывать такой драгоценный сейчас прибор. Нашел, вцепился так, что пальцы заболели, вжал кнопку... Когда освещение вернулось, коридор был пуст.

* * *

«Ничего не было, просто показалось», — думал Ваня, пытаясь уснуть. Товарищам он не стал ничего рассказывать, но сердце до сих пор гулко бухало в груди, отдавая стуком в ушах. С каждым разом что-то, поселившееся в заброшенном здании, смелело, показывало себя. Прав был Андрюха. Целых пять суток.
Короткие дни, затесавшиеся между бесконечными ночами, просто терялись, становились незаметными, проходили стороной. В светлое время дежурные отсыпались, в нарушение распорядка, разговаривали, читали. Иногда выходили на улицу на обход здания. Старались избегать обсуждения той чертовщины, что дремала сейчас за рыжей дверью. И в мыслях каждый был сам по себе, со своими проблемами, родными и близкими. Только в одном сходились их размышления, и это читалась во взглядах, которые иногда пересекались: все они страшились ночи, но, тем не менее, ждали, когда она наступит. Так же неестественно жадно приговоренный ждет команды «огонь», стоя с завязанными глазами перед расстрельной командой.
Новая ночь. Проводка в здании давно сгнила и не выдерживала даже малейшей нагрузки. Единственная попытка включить свет закончилась едким дымом, стелющимся по линолеуму пола, и стойким запахом горелой резины, надолго поселившимся в караулке. Поэтому бледно-желтый луч навязчиво елозит по стенам, дергаясь вперед и назад. И снова перекресток, взгляд глаза в глаза, короткий кивок: «расходимся». Не прошло и секунды, как из-за спины отвернувшегося Ивана послышался свистящий хрип его напарника:
—  Ван! Там... на потолке что-то... шевелится.
Больше никаких проволочек. Ваня рывком обернулся, вскинув электрический луч вверх. Что-то непонятное, текучее, копошащееся. Бесконечные длинные отростки, рваное косматое нечто. И не поймешь, волосы это или щупальца. Скорее, первое. Масса дрожала, колыхалась, а рядом стоял бледный до синевы Андрюха и лихорадочно дергал затвор автомата, забыв, что оружие на предохранителе. Длинные пряди потянулись вниз, коснулись пола, послышалось тихое шипение.
—  Товарищ лейтенант! Сюда!
Хватит медлить! Иван отпустил фонарь, повисший на ремешке, вскинул автомат, одновременно щелкая переводчиком огня и досылая патрон. Готово, теперь подхватить фонарик, прижать его к цевью, осветить цель! Потолок был пуст. Последние волоски на глазах обомлевшего дежурного втянулись в трещины стены. Только пряталась в углах тишина, разбавленная шорохом снежной крупы в замерзшее стекло.

* * *

Следующим утром Андрей обнаружил следы на свежевыпавшем снегу. Вьюга, наконец, стихла, и на небосклон вскарабкалось еще неуверенное в себе солнышко. Глядя на то, как искрят и переливаются на свету белоснежные горы сугробов, совершенно не верилось, что совсем рядом, буквально через стену, дремлет что-то жуткое и гнилое. И теперь это что-то решило напомнить о себе днем.
Аккуратная цепочка отпечатков узких ступней начиналась метрах в десяти от двери и обрывалась прямо перед порогом. Словно нечто соткалось из воздуха и подошло поближе, чтобы услышать... Что? Ваня старательно отгонял от себя фразу «наши крики».
К новому выходу дежурная группа тщательно подготовилась. Фонари прикрутили к автоматам изолентой, проверив нехитрую электрику и зарядив аккумуляторы по максимуму. По пустому коридору двигались вдоль стен, страхуя друг друга, готовые в любой момент открыть стрельбу. Обманчивой тишине доверия больше не было. Сегодня за дверью слышались чьи-то шаркающие шаги, хныканье и тоскливые вздохи.
Вместе дошли до перекрестка, так же, не расставаясь, проверили сначала один тупик, затем второй. Мертвое здание просыпаться не желало, хранило загадочное молчание. Что бы ни ползало вчера по потолку, сегодня оно показываться не собиралось. Настроение поднималось медленно и неохотно, но с каждой минутой все уверенней. Уже почти успокоившись, два стажера с командиром вернулись в центральный коридор.
До выхода оставалось всего несколько шагов, когда из темной глубины послышалось задорное хихиканье и чей-то быстрый топоток. Лапин подтолкнул стажеров к приоткрытой двери, сам же замер, прижавшись щекой к холодному автоматному прикладу.
—  Быстро в караулку, — прошипел он едва слышно.
Ваня почувствовал, как напарник настойчиво тянет его за рукав к заветной вертикальной щели в стене сплошного мрака, откуда сочится мягкий желтый свет и такой родной запах солярки. Не отрывая взгляда от светового пятна, рожденного лейтенантским фонарем, парень попятился. Вновь хихиканье, и что-то похожее на напев странной мелодии, неестественно изломанной, неприятной и непривычной слуху. Звяканье металла —  и под ноги Константину выкатилась мятая консервная банка. И голос. Визгливый и очень высокий, тянущий одну плаксиво-жалобную ноту:
—  Выпусти меня отсюда. Здесь очень холодно.
Чьи-то сильные руки рванули Ивана за воротник, и только влетая спиной вперед в караулку, он понял, что это сделал Андрюха. Лапин, не дожидаясь развития событий, вихрем ворвался в натопленное помещение, навалился массивным своим телом на тяжелую створку двери, толкнул ее, отрезая людей от того зла, которое звало их.
Гулкий лязг металла, режущий уши визг — это запорный штурвальчик совершил в один миг полный оборот, — стук штифтов и тишина. Безопасность. Вот только в долю секунды, пока дверь закрывалась, Иван успел увидеть безумно-голодный, жадный взгляд и тщедушное детское тело. Мальчишка, невероятно худой, лет двенадцати, улыбался, глядя парню в глаза. Его подбородок и руки были измазаны багрово-красным, и Ваня мог поклясться в тот миг, что это было не варенье...

* * *

Утром на стекле, покрытом узором замерзшей влаги, обнаружились отпечатки ладоней. Ровно три штуки. Кто мог оставить их? Ответ один: тот же, кто вчера топтался под дверью. Лапин лично еще раз обошел здание по периметру, но никаких следов не обнаружил. Приближалась четвертая ночь.
Ваня жевал, не чувствуя вкуса пищи. К гнетущему ожиданию, сочащемуся из-за запертой рыжей двери, прибавилась тревога, пришедшая извне. Мало им этой душегубки с гадостью, что дремлет сейчас за стеной. Теперь кто-то или что-то бродит снаружи, принюхивается, ждет, пока караульная группа двинется в обратный путь.
—  Товарищ лейтенант, — подал голос Андрюха. — Слушайте, а может, ну его... Не пойдем сегодня? Кто ж нас проверит?
—  Я проверю. — Лапин оторвал от опустевшей миски взгляд голубых глаз, в которых неожиданно загорелось что-то незнакомое: жесткое и очень-очень холодное. — Но дело тут не в проверках. Мы получили задание. Днем отслеживаем Диких, ночью обходим здание с целью обнаружения их же следов. И так пять дней, пока не прибудет смена. Соображаешь?
—  Так точно, но...
—  И то, что там поселилось, — взмах руки в сторону опостылевшей двери, — помешать выполнению этого задания не должно. Еще вопросы есть?
—  Никак нет.
Весь оставшийся день готовились к предстоящему выходу. Отыскали тросик, которым решили закрепить дверь в открытом положении. Приготовили пару факелов, не полагаясь больше на электричество. Смастерили гирлянду из лампочек на длинном проводе — запитать ее из караулки и протянуть по коридору. Словом, сделали все возможное, чтобы встретить враждебную темноту в полной боевой готовности. Эти приготовления подробнейше описали в вахтенном журнале, указав все возможные мелочи. Иван сам не заметил, как страх сменился какой-то злой решимостью. Слова лейтенанта были тому причиной или близящееся завершение дежурства, стажер и сам не знал.
Наконец замерли, похожие сейчас то ли на инопланетян, то ли на средневековых рыцарей, сжав рукояти автоматов. И никакая это не паранойя, гораздо глупее делать вид, что ничего не происходит, и никакой опасности нет. Можно было бы пожать друг другу руки, кивнуть, наконец, но вместо этого — пальцы сомкнулись на дуге штурвальчика. Только что смазанный запор сдвинулся, даже не скрипнув, Ваня потянулся к двери, взялся за гнутую скобу рукояти.
Что-то ударило в рыжее полотно с той стороны. Пальцы рефлекторно сжались, каблуки заскользили по доскам. Задребезжали лампочки на разматываемом проводе. Словно змея, изгибаясь неестественно, он скользнул в темную щель; ладонь обожгло. Упираясь ногами и вцепившись в напарника, Иван толкал дверь, шипя сквозь сжатые зубы, видел побелевшее от напряжения лицо Лапина, зрачки Андрюхи, от страха похожие на темные туннели. Пугающего несоответствия прибавлял тот факт, что напряженная эта борьба проходила в полнейшей тишине, только елозили подошвы по крашеным доскам. Из темноты коридора послышался надрывистый плачущий стон, створка задергалась, и на рыжее железо легли длинные бледные пальцы.
Страх удесятерил силы. Одним рывком напарники захлопнули дверь, но белая кисть успела исчезнуть. По ушам ударил истошный визг, заморгали лампы в светильниках, загудела под ударами извне крепкая створка. Одним движением Иван провернул запор, отскочил на метр и замер, тяжело дыша. И вновь тишина, и ничего не напоминает о случившемся. Только канувший в темноту провод с лампами и тихий-тихий жалобный задыхающийся плач, там, за закрытой дверью, в тесной глубине выстуженного коридора.

* * *

—  Рация накрылась. — Лейтенант бережно уложил бесполезный теперь пластиковый брусочек на стол. — И «таишник» тоже сдох...
—  Где-то провод перебит, товарищ лейтенант. Можно выйти, проверить.
—  Под снегом-то? — Лапин махнул рукой.
Ваня подскочил, как ужаленный, бросился к железному ящику, висящему на стене. Распахнул его. И замер...
—  Сигналки ищешь, Вань? — Командир тяжело вздохнул и сгорбился над столом. — Нет их. Давно уже нет. Существуют только на бумажках. Все-таки военное раздолбайство пережило даже Третью Мировую. Все как всегда: в ведомости — пожалуйста, три штуки, а на деле — пыль. И грязь иногда. Ладно, товарищи стажеры, команда «отбой». Ложитесь спать, а завтра, как рассветет, я сам до поселка пробегусь, помощь вызову.

* * *

Здесь не увидишь снов. Нет никаких видений под закрытыми веками, только ватная темнота, словно мрак выбрался из заброшенных помещений, просочился под дверью и потихоньку, исподволь, поселился в душах людей. Каждый раз Иван заставлял себя заснуть. Утыкался лбом в прохладную стену, закрывался в своем крохотном мирке сгибом локтя, прятался от темноты в темноте. Забавно, не будь все так жутко.
Рано или поздно забытье подкрадывалось совсем близко, забиралось на подушку, придавливало голову своим мягким весом. Часы и минуты сна выпадали из жизни, проваливались в какую-то сказочную бездну. Но, хоть сновидений и не было, просыпаться было тяжело, практически невозможно. Сна не было, только визгливый детский голос в самое ухо: «Выпусти меня отсюда...»
Тихое, почти незаметное поскрипывание. Равномерное, навязчивое, сводящее с ума своей монотонностью. Первые несколько минут Ваня терпел, не в силах выпутаться из липких тенет забытья. Но противный звук не исчезал, и глаза пришлось-таки открыть. Парень тяжело приподнялся, тряхнул мутной спросонья головой. Огляделся, выискивая причину беспокойства. И через секунду был уже на ногах, хватал автомат, дергал лихорадочно затвор.
Дверь, ведущая в коридор, была распахнута настежь и слегка покачивалась на поскрипывающих петлях. За порогом плотным пологом стояла тьма, а тесная каморка караульного помещения была пуста. Только беспокойно ворочался напарник на соседней койке. Лапина же нигде не было. И уйти он мог только в одном направлении.
Кое-как растолкав ничего не соображающего Андрюху, Иван первым двинулся в жуткий коридор. Это место больше не было загадочным и таинственным, превратившись во вполне реальную, смертельно опасную ловушку. Каждый шаг таил опасность, каждая приоткрытая дверь — смерть. И никак иначе.
Послышался какой-то звук. Ваня замер, прислушиваясь, поворачивая голову то так, то эдак и насторожив уши, будто локаторы. Снова. Тихое металлическое бряцанье. Чуть дальше. Но почему так темно? Еще насколько шагов, луч фонаря елозит по сторонам, выхватывает распахнутые двери камер. Опять звяканье, совсем близко, похоже, что на развилке. Желтое пятно дернулось вверх и как-то моментально, словно фотовспышкой выхватило непонятную, страшную в своей нелепости картину.
Лейтенантский автомат было легко опознать по изоленте, синим обручем охватывающей основание приклада. Больше от оружия ничего не осталось. Изжеванная железяка, похожая на хитроумно погнутую проволоку. Все это покачивалось на ремне, зацепившемся за одну из створок, и билось, билось о стену, щедро залитую красным.
Когда Ваня на негнущихся ногах вернулся в караулку и запер дверь, он, не замечая сжавшегося в углу Андрюху, прошел к раскрытому вахтенному журналу. Последняя запись в конце перетекала в неровную линию, обрывающуюся на краю страницы. Лишь несколько слов. «Ему холодно. Выпущу его...»

* * *

—  Мы больше не должны здесь находиться! Оно убило Лапина и до нас доберется!
Андрюха мерил шагами тесное пространство караулки, а за единственным окном за верхушки деревьев опускался алый зрачок солнца. По-зимнему ранний закат. До наступления ночи времени еще изрядно и есть время подумать.
—  Ну что ты сидишь? Собирайся, мы должны сообщить в поселок!
—  Последняя ночь. Всего лишь несколько часов. Рано утром придет смена.
—  Если ей будет, кого сменять. Ладно, не хочешь — оставайся, а я пошел. — Стажер отвернулся и взялся за спецпошив, когда сзади раздался лязгающий звон затвора.
—  У нас задание, помнишь? Лапин ведь не просто так все это говорил. — В голосе Ивана не было злости, только растерянное понимание. —  И мы должны его выполнить. Сядь. Да не дергайся, твой автомат у меня. Внутрь мы не пойдем, не боись, только дождемся утра.
Андрюха медленно опустился на скрипнувшую койку, коротко кивнул и уставился в окно, за которым залитое свежей кровью светило наконец упало за деревья.

* * *

Пятая ночь. Полная тишина. Выключен магнитофон, молчит зимний ветер, стараются не дышать люди. Осталось два часа.
Иван напряжен, словно натянутая до предела тетива. Силы на исходе, еще чуть-чуть — и он сорвется, и что тогда произойдет, неизвестно.
Щелчок. Хруст гравия. Тяжелые, неторопливые шаги. С той стороны двери. Андрюха медленно вытягивает руку, в глазах — неожиданное спокойствие, и Ваня кладет в протянутую ладонь цевье автомата. Жертвы не пришли к хищнику, и зверь спускается к ним сам. На пробный толчок изнутри запертая дверь отвечает едва слышным гулом. Моргает свет, и слышится металлическое звяканье, а перед внутренним взором — мятая консервная банка и безумная улыбка на испачканном кровью детском лице. Новый скачок напряжения — и вновь темнота. Теперь на целых две секунды. Свет вспыхивает невыносимо ярко, и в этой фотографической вспышке Ваня видит, как движется, открываясь, запорный штурвальчик рыжей двери. Всего лишь два часа... Кому эти мысли? Уже неважно.
Едва слышный скрип, холодное дыхание мертвых коридоров. Дверь открыта, и что-то вползает в комнату. Времени остается лишь на один короткий выдох. И Ваня делает его:
—  К бою!
А в ответ — сухой щелчок осечки.

* * *

—  Так и работаем, — Лапин протянул Ивану исходящую паром кружку и уселся на скрипнувший стол. Немного виновато улыбнулся.
Ваня отхлебнул чай и обвел взглядом караулку. Знакомые все лица: Константин Лапин, живой и невредимый, дед Саша, майор Ремезов, неразлучная парочка Сыч и Рана, еще несколько человек. В том числе и предыдущая тройка дежурных. В помещении очень тесно, но так даже уютнее.
—  Не будь дураком, Ванька, — старый прапорщик выпустил клуб дыма сквозь пожелтевшие от никотина седые усы и прищурился. — Сам должен понимать, что лучше способа не придумаешь.
—  Могли бы предупредить, — проворчал Андрюха, хотя и сам уже прекрасно понял подноготную затеянного представления.
—  Проверка, о которой известно заранее, теряет всякий смысл. Курсанты, претендующие на место в разведотряде, должны не только словом, но и делом доказать свою способность выполнить задачу. В любой ситуации. Любой ценой. Это вы нам и продемонстрировали. Лапин, правда, под конец слабиночку дал, сам мертвого ребенка встречал, вот и пришлось от него избавиться. В этом нам очень пригодился его броский «калаш». Вы ж даже номера на оружии не сверили, да откуда вам его знать.
—  Кстати, о ребенке. Как вы это сделали? И все остальное? — Иван поставил кружку и нетерпеливо переводил взгляд с одного лица на другое. Исполосованные шрамами бородатые рожи (за исключением Раны, разумеется) лучились прямо-таки детским самодовольством. Так школьник, единственный из класса самостоятельно решивший сложную задачу, ждет, когда его спросят о ходе решения. Так что вопрос попал точно в цель.
—  Тогда обо всем по порядку, — протолкался в центр комнаты Сыч. — Жили мы с вам в одном здании, в тайной, так сказать, комнате, буквально в десятке метров от вас, если по прямой. Кстати, иногда по ночам вы слышали наши разговоры, которые относили к чертовщине, поселившейся за дверью. Управление электрической сетью на самом деле было запитано на нас. Встреча с висельником, — вежливый поклон в сторону худощавого мужика по прозвищу Стек, — состоялась благодаря люку в потолке и кустарному микроволновому излучателю за соседней стенкой. Мы потушили тебе свет, спустили «труп», а остальное ты сделал за нас. Разве что подтаявшая от тепла тела веревка нас чуть не выдала. Но в такой обстановке тебе не до деталей было, и это минус. Небольшой, правда.
—  А космы на потолке? Это что такое? — влез Андрюха.
—  Космы и есть. Мы дохлых Диких стригли, — хохотнул Сыч. — И статическое электричество, и магнит этажом выше. Плюс трещины в стенах, тонкая леска и ловкость рук, куда же без нее?
—  Ребенок?
—  Игорёк. Ростом и комплекцией не вышел, зато двигается совершенно бесшумно и до войны гримером на Ленфильме пробавлялся. Талантище! И Стека он же разрисовывал, да за сценарий отвечал. Ну, и Лапин ваш, бывший стажер, как и вы, тоже прошедший испытание.
—  Со «световым тросом» вроде все просто, — прищурился Иван. — Утянули вы его у нас, пока товарищ лейтенант щель в двери собой прикрывал. И рацию с телефоном из строя он же вывел. Как и оружие, чтоб мы вас не постреляли или друг друга, — он хмыкнул, и Сыч довольно кивнул. — Хорошо, когда у чужих есть свой, да, товарищ лейтенант?
—  Ты мне, Ванька, это брось, — старый прапорщик поднялся со своего места, седые брови грозно сошлись на переносице. — Нет тут никаких чужих, понял? Теперь все свои. И он для вас больше не «товарищ лейтенант», а Костя. И вы не курсанты с сегодняшнего дня, а младшие офицеры разведки. Вопросы есть еще?
—  Только один, — спокойно ответил Ваня и повернулся к Лапину. — Това... Костя, раз ты прошел испытание, почему никому даже словом не обмолвился? Ведь с твоего выпуска все засыпались, кроме тебя. Не жалко однокурсников было?
—  Жалко, — секунду подумав, кивнул старлей. — Вот только дело надо делать, а не ждать поблажек со стороны. И ты сегодня сам это понял, когда отказался уйти и товарища заставил остаться. А теперь, когда вернешься в Лехтуси, будь уверен, что промолчишь. Услышишь разве что вопрос «как там?» и ответишь: «Хреново, мужики. Этой ночью стучалось что-то. Изнутри».

* * *

Весна в две тысячи тридцать третьем году пришла в Ленинградскую область рано, принесла с собой относительное спокойствие. Даже Дикие перестали на какое-то время соваться к Лехтуси, не желая ползать по пояс в вязкой жиже тающего снега.
Три человека, однако же, шагали через лес. Тяжко дыша сквозь зубы, с трудом вытягивая ноги из снежной каши. Молодой парень с лейтенантскими погонами впереди и пара стажеров, ненамного младше, чуть поодаль.
—  Товарищ лейтенант, далеко топать-то?
—  Метров пятьсот осталось. — Иван обернулся. — И не болтал бы ты попусту, Рыков, а за товарищем своим присматривал. Места тут, может, и спокойные, но нет-нет да пропадет человечек.

* * *

—  Благодарствуем, Наталья Владимировна, — с шутливым поклоном дед Саша принял тарелку из женских рук и поставил ее на стол.
—  Дед Саш, а скажи мне вот еще что, — дождавшись, когда мать выйдет, обратился Иван вполголоса к названому родственнику. — Помнишь, тогда, зимой, наше испытание? Про одно вы нам не рассказали. Маленькие следы, ведущие к двери, и отпечатки ладоней на окне. Это-то вы как сделали?
Прапорщик медленно поднял голову, задрал кустистые брови в изумлении:
—  Ты о чем, Вань? Какие следы? Мы из здания вообще не выходили.

Виктор Тарапата
ОСКОЛКИ БИТЫХ РОЗ

Аплодисменты, волной обволакивающие все окружающее пространство станции Площадь Революции, свет софитов и красная ковровая дорожка. Чествование героя, приветствие спасителя. То, что этот человек сделал для людей Метро, трудно описать словами. Много их, слов, тогда было сказано.
—  Вы — наш герой! — кричали со всех сторон. А он просто шел в боевой экипировке, бронежилете, тяжелых сапогах, каске и защитной маске. И хотя нижняя часть его лица была скрыта, он улыбался так, что все чувствовали его улыбку. Это был он — тот самый легендарный сталкер Зубов.
—  Товарищ Зубов! Вы совершили подвиг для всего народа Метро! Как нам вас отблагодарить? — спрашивали его. А он, тяжело вздохнув, ничего не отвечал и только улыбался.
—  Сталкер Зубов! Сталкер Зубов! — доносился детский голос. — Можно я пожму вам руку?
Сталкер кивал и протягивал сильную большую руку, в которой утопала маленькая детская ладошка. Он был примером для подрастающего поколения. Все, кто хоть раз видел его вживую, становились в будущем сталкерами.
Да и не только дети и подростки. На той станции, где звучали фамилия «Зубов» и короткая фраза «он здесь», менялись все. Ибо стал он новым объектом преклонения, к нему обращались в самые тяжелые минуты, за него молились денно и нощно. И не забывали о нем даже тогда, когда было всем хорошо, когда тягости и невзгоды не касались домов людей.
Он не требовал оплаты, не просил подаяний. Он все делал сам. И люди несли ему оружие, патроны, еду, давали тепло и ночлег. Всяк отец и мать, с кем общался Зубов, сватали ему своих дочерей, многие из которых были красивее ясного неба. Но сталкер улыбался своею таинственной улыбкой, гладил родителей по плечам и, поклонившись до земли, уходил.
В один прекрасный день он нашел для всех, прятавшихся под землей, путь назад. Путь на поверхность. Он придумал, как всем вернуться к нормальной жизни. И люди забыли обо всем, и для них стал существовать только лишь один Зубов. Непобедимый, умнейший и красивейший сталкер.
Для него решили устроить праздник. И шел он по ковровой дорожке, и осыпали люди его лепестками роз, а он шагал по ним тяжелой поступью, и так же улыбался, как все эти годы.
—  Сынок, — вышла к нему бабушка, — спасибо тебе, родненький!
Вложила старушка хиленькую ручку в его массивную и оставила в ней малюсенький газетный кулечек с крысиным мясом.
—  Скушай, милок, сама вялила, все только благодаря тебе, — сказала бабушка и растворилась в толпе.
Зубов снял маску, развернул газету и съел кусочек мяса. И насколько был он вкусен, ни словами сказать, ни пером описать. И каждый раз, когда сталкер съедал очередной кусочек, люди усиливали рукоплескания и, казалось, свет становился ярче. И розы все летели и ласкали Зубова бархатом лепестков.

—  Речь! Речь! Речь! — начала скандировать толпа. — Речь! Речь! Речь!
Сталкер снял маску, набрал воздуха и...
...не смог ничего сказать.
—  ...аша-аша-ша... — послышалось далекое эхо.
Вокруг сталкера все начало таять. Небо растворилось, скрыв свою красоту за уродливым тюбингом. Люди, стоявшие слева и справа, исчезли, будто их и не было, но голоса и аплодисменты звучали еще несколько мгновений. Красная ковровая дорожка расплавилась в свет, бросаемый на землю красной аварийной лампой. Яркий свет софитов сжался до одиноко колышущегося пламени свечи. Экипировка сталкера стала легкой и превратилась в изношенную и заплатанную одежду. Тяжелые сапоги перешли в картонные накладки для ступней, закрепленные бечевкой на подъеме.
Лепестки роз затвердели и сделались прозрачным битым стеклом.
—  Саша! Сашенька! Пора спать! Возвращайся скорей! — звала мама Сашу, маленького мальчика, игравшего в туннеле. — Пришел дядя Миша, он расскажет тебе твою любимую сказку про сталкера Зубова!
—  Ммм-мм-ммм, — промычал Саша в ответ. Мальчик не мог ничего сказать. Он был немой.
Когда марево фантазии окончательно растворилось, Саша развернулся и побежал на станцию, от сказки, в которой жил, приходя в этот туннель с лампой аварийного освещения, к сказке, благодаря которой жил. К легенде о сталкере Зубове. О герое, носящем такую же фамилию, как и Саша. О герое, каким он мечтал стать.
И слышался отраженный от стенок туннеля хруст битого стекла, по которому бежали детские ножки в картонных сандалиях: «Хрум-хрум, хрум-хрум, хрум-хрум...»

Василий Скородумов
СКАЗКА О ХРАБРОМ ПРИНЦЕ

—  Мам, а расскажи сказку!
—  Егорка, уже поздно, тебе надо спать.
—  Ну, мааам... Ты же знаешь, что после сказки я всегда лучше засыпаю. Расскажи какую-нибудь добрую сказку, чтобы мне приснились хорошие сны.
—  Ах ты, маленький шантажист! — улыбнулась мама. — Ну хорошо, тогда слушай... Давным-давно все люди жили на земле, и это было чудесное время. Днем они купались в лучах солнца, небесного светила, а ночью, когда опускалась тьма, спали. Мир населяли люди добрые и люди злые. Злых было меньше, но коварством и хитростью они намного превосходили добрых. Самым жестоким и беспощадным в то время был колдун Бималус. Ему очень не нравилось, что добрых людей больше, что они каждый день радуются чему-то. Бималус был таким злым, что хотел, чтобы страдали все до единого, чтобы не было на земле ни одного счастливого человека.
—  Такой злой колдун? Ух я б его... Р-раз — и голову с плеч!
—  Не все так просто, мой маленький. Многим Бималус не нравился, даже своим соратникам. Но никто не осмеливался пойти против него, ведь он был под защитой своих темных чар. И даже Алидан, самый могущественный из светлых волшебников, которого Бималус боялся больше всех, и тот не мог его остановить.
—  Неужели его так никто и не поборол? — надув губы, спросил Егорка.
—  Подожди, слушай дальше. Однажды, Бималус решил, что не в силах больше выносить людскую радость, настолько она ему стала противна. Колдун взмахнул волшебной палочкой, и на землю полетели ужасные сверкающие кометы. С собой они несли погибель всему живому. Выжила лишь малая горстка людей, которые укрылись под землей.
—  Какой же злодей этот Бималус! — в сердцах выпалил Егорка. — А он сам? Он тоже погиб?
—  Этого никто не знает. Может, и спасся в своей крепости, ведь он хотел погубить других людей, а самому ему умирать совсем не хотелось.
—  Как бы мне хотелось, чтобы он умер! А вдруг он правда умер? Почему тогда мы еще живем в метро?
—  Потому что кометы, которые сотворил Бималус, были не простые. Они не только уничтожили все живое, но и сделали так, чтобы жизнь на поверхности была невозможна еще долгие-долгие годы. Воздух наверху пропитан невидимым... м-м... туманом. Вдохнешь его и можешь умереть. Но это была присказка, а сама сказка впереди. Готов слушать?
—  Конечно, мам! — Егорка завозился, потеплее укутываясь одеялом, и приготовился внимательно слушать.
—  Итак... Кометы Бималуса и огонь, который они с собой принесли, погубили почти всех людей, 'животных и птиц. Немногие смогли выжить. Но страшный невидимый туман так изменил их, что превратились они в страшных чудовищ — мутантов. Выходить на поверхность стало вдвойне опасно.
—  А зачем выходить на поверхность?
—  Людям, которые оказались в метро, приходилось несладко. Их жизнь в одночасье изменилась, и они оказались не приспособлены к этому. Откуда брать еду, лекарства, одежду? Наверху у них было все, а внизу — практически ничего. Люди верили, что на поверхности сохранились многие необходимые вещи, особенно еда. Тогда и собрали отряд смельчаков — рыцарей, которым поручили исследовать землю. Конечно, их тщательно подготовили. Умельцы сделали для них специальные шлемы, в которых рыцарям был не страшен туман, а также доспехи и оружие, ведь никто не знал, с чем им придется столкнуться наверху.
—  И что, что было наверху? — Егорка заерзал от нетерпения.
—  Люди оказались правы. Рыцари действительно нашли уцелевшие съестные припасы в подвале одного из зданий.
—  Здания — это такие большущие коробки из кирпича и бетона, в которых раньше жили люди?
—  Да, правильно.
—  А я помню, ты мне рассказывала, — гордо улыбнулся Егорка.
—  Молодец, — мама потрепала сына по щеке и продолжила: — Рыцари поняли, что на поверхности можно найти уйму полезного и необходимого, ведь зданий там очень, очень много. Людям в метро было нужно не только пропитание, но и инструменты, различные материалы, из которых можно что-то делать, книги... Именно этим и стали заниматься рыцари — добывать для своего народа все необходимое. Поначалу все шло гладко. Утром они выходили на поверхность, а к вечеру возвращались с добычей. Но очень скоро чудовища, порожденные туманом, дали о себе знать. Кровожадные мутанты стали нападать на рыцарей. Люди были сильнее, но чудовища брали числом. Не все рыцари выходили из таких схваток живыми. Вылазки на поверхность стали намного опаснее. Но рыцари не боялись трудностей и остались преданными своему делу. Они понимали, что без них людям придется худо.
—  Какие же они смелые-е! — восхищенно протянул Егорка. — Вот вырасту и тоже стану рыцарем!
Мама горестно усмехнулась, но, к ее счастью, сын этого не заметил.
—  Что же было дальше, мам? Это же не вся сказка?
—  Нет, слушай дальше. Проходил год за годом. Храбрые рыцари ходили наверх за припасами, сражались с мутантами... иногда побеждали, а иногда нет. На место погибших смельчаков приходили другие, но с каждым разом они приносили все меньше припасов... А вскоре пришла новая беда. На поверхности появился огромный летающий ящер — самый большой из мутантов, когда-либо виданных рыцарями. Стоило ящеру увидеть свою жертву, ей было уже не спастись. Он молнией подлетал к ней, хватал когтями, подбрасывал в воздух, и она падала прямо к нему в пасть. Один из чудом уцелевших рыцарей рассказал остальным об этом монстре, и боевой дух рыцарей упал. Они больше не хотели выходить на поверхность, ведь теперь это означало верную смерть. И никто не мог осудить их за трусость — все понимали, что мертвец пользы не принесет. Это конец, подумали тогда многие. Но спасение пришло, откуда не ждали.
—  Откуда же? — прошептал Егорка с горящими глазами.
—  С летающим монстром вызвался сразиться сын короля. Он вырос в метро и никогда не был на поверхности, но почти ничем не отличался от рыцарей — такой же сильный, ловкий и отважный — и очень хотел совершать вылазки вместе с ними. Король-отец не разрешал, боялся за жизнь единственного наследника. Он и в этот раз не хотел его отпускать, но подумал, что пусть лучше юноша погибнет в бою, чем умрет вместе со всеми от голода под землей. Король благословил сына. На следующий день принц, в шлеме и доспехах, вышел на поверхность. Он оглядел разрушенные тихие здания, и вдруг услышал дикий рык: это ящер заметил человека и бросился к нему. Принц ловко увернулся и даже успел уцепиться за хвост хищника. Мутант взмыл в воздух и попытался сбросить человека, но принц держался очень крепко. Они летали так довольно долго. Принц надеялся, что чудище скоро измотается, и тогда он сможет нанести решающий удар, только очень силен был мутант, а вот человек уже начал уставать. Тогда он подгадал момент и, когда ящер снова взмахнул хвостом, отпустил руки и оказался на спине чудовища.
—  Ух ты! Ловко!
—  Не то слово! Чтобы не упасть, принц одной рукой обхватил горло твари, а второй достал висящий на поясе клинок. Все силы, что остались у него, он вложил в один-единственный удар. Но его оказалось достаточно, чтобы убить ящера. Вместе они камнем рухнули на землю. Принцу снова повезло — при падении он всего лишь расшиб колено и немного ударился головой. Когда он вернулся в метро, его встречали как героя и в честь этой знаменательной победы закатили великий пир. Конец.
—  Здорово! Какой же этот принц молодец! Хочу быть как он, когда вырасту.
—  Будешь, непременно будешь. А сейчас спать! И никаких отговорок!
Поцеловав сына в лоб и пожелав ему спокойной ночи, мама задула свечку и вышла из палатки.
—  Хорошая сказка...
От неожиданности женщина вздрогнула и обернулась. На табуретке рядом с палаткой сидел ее муж и улыбался.
—  Игорь, тьфу ты, черт старый, опять напугал. Подслушивал, что ли?
Тот кивнул.
—  Ловил каждое слово. Какая же ты молодчина! Колдуны, рыцари, король, принц... Я бы никогда до такого не додумался.
—  Пришлось приукрасить в некоторых местах... Особенно в конце... — последние слова Маргариты потонули в тихом плаче.
—  Ну-ну... Успокойся... — Игорь Станиславович подошел к жене и обнял ее.
—  Бедный мой сыночек!
—  Не думай о плохом. Думай лучше о том, что Егор сделал для станции... для всех нас! Да все питерское метро ему благодарно!
—  Про это уже давно забыли, Игорь. Немногие даже на нашей Ладожской помнят его подвиг. Думаешь кто-то на других ветках знает его имя? Нет... Для всех Егор теперь только взрослый ребенок. С ним никто не хочет общаться, от него отводят глаза, как от какого-нибудь... урода... — Маргарита судорожно всхлипнула. — Я все время думаю... как сложилась бы жизнь, если бы он не упал тогда с птерозавра и не ударился головой...
—  Что случилось, то случилось, милая. Зато он вместе с нами, живой. И для нас он герой. И пока хоть кто-то помнит об этом, героем и останется! Ведь если бы не Егор...
—  Да, да, ты прав. Это главное, — Маргарита улыбнулась и вытерла слезы ладонью. — Что-то я расклеилась...
—  И покуда я начальник станции, никто не посмеет назвать его ненормальным, слышишь, никто! — Игорь помолчал и вдруг усмехнулся: — А все-таки наш Егор счастливчик. Услышать на ночь сказку про самого себя... не каждый может этим похвастаться.

Михаил Табун
СВЕЧА И ПРИМУС

(басня) 

«Тьму разгонять — весь твой удел! —
Над Свечкой Примус издевался. —
Кому твой свет невзрачный сдался?!
Вот я, лишь только б захотел,
Мог озарить полстанции! Да что там,
Всю полностью, а может, даже две!
Хоть я не так давно на службе у народа,
Зато на мне умеет каждый человек
Сварить похлебку, разогреть консервы.
Смирись, подруга, лучше я во всем.
Размерами сравни — и в этом Примус первый!»
Свеча в ответ качала фитилем:
«Хоть я невелика, зато не так спесива.
Чураюсь прихотей издревле на Руси
И засвечу, лишь было бы огниво,
Мне ни к чему бензин и керосин!»

* * *

Кто ладен да пригож, да сам об этом знает —
Не хвалится, его и так похвалят.

Виктор Лебедев
ПЛЕСЕНЬ

Никто не помнил, как плесень появилась в доме. Случилось это очень давно, день выветрился у всех из головы. Один лишь старик по прозвищу Дровосек знал об этом, но помалкивал. Помнили лишь, как проснулись наутро, сладко потянулись в своих кроватях, спустили босые ноги на прохладный пол, покрытый выщербленной плиткой, и учуяли, будто изменилось что-то. Плесень за ночь заняла подвал. Кеша еще тогда пытался сделать хоть что-нибудь: громко топал, хлопал в ладоши, кричал «у-у-у», силясь прогнать зловредную, да без толку. Ну и полез он сдуру в подвал, больше мы его не видели.
Вот тогда и встал вопрос — заколосился, словно рожь в поле, затрепыхался мухой в паутине. Как избавиться от плесени? Ничего лучше не придумали, как натаскать земли со двора и засыпать пол ровным слоем толщиной с ладонь. Упахались мы тогда, дом-то у нас большой, просторный, непросто весь пол землей укрыть. Но справились — к ночи землица шуршала под ногами. Радовались мы, хоть и устали очень, победили напасть, умнее ее оказались.
Помню, гуляли, почти всю ночь кутили, пили дрянь из длинных трубочек. Ну, тех самых, которых много можно сыскать у нас в комнатах. Свисают они с потолка, сплетаются на столах. Когда скучно нам, невмоготу совсем — дуем мы в эти прозрачные трубочки, слюни пускаем и смотрим, как они передвигаются. Славно, значит, повеселились тогда, редко себе такое позволяем, все же время неспокойное.
А на следующее утро, только проснувшись, поняли, что плесень-то мы победили, но в доме поселилась грязь. Тут уж выбирай, плесень или грязь. Ну, большинство и решило, что уж лучше, как сейчас. Пусть грязно, но почти безопасно. Только Удод что-то прошамкал, вспухли пузыри в углах грубо очерченных губ, но его никогда никто не понимал. Как-то не хотелось проснуться посреди ночи, когда луна сквозь окно заглядывает тебе в душу, и почувствовать, что плесень уже в тебе, закралась в каждую живую складочку, шебуршит, хозяйничает. Жаль только, не стало по утрам удовольствия от холодного пола. Раньше ведь как — проснешься спозаранку, ноги спустишь и наслаждаешься, немеют от холода ступни, а ты знай себе улыбаешься и кайфуешь. А теперь, после того дня, как грязь атаковала нас, злые мы очень долго бродили, мало разговаривали друг с другом, огрызались. А виновата, как ни крути, во всем плесень. Вовремя мы опомнились, а то не избежать бы беды.
Тем временем, разболотилось снаружи, дело к лету шло. Лето — суетная пора. Прыгаешь с кочки на кочку по местным топям, что простираются практически от дверей нашего дома, пугаешь зайцев местных, те бросаются в стороны из-под ног и всякий раз норовят укусить тебя за ляжку, а иногда вспорхнут и смотрят на тебя, осуждают, что нарушил их покой, согнал с насиженного сырого местечка. Но нам их гнезда ни к чему, птенцы их невкусные, а у взрослых тварей мясцо жесткое, как резина от покрышек старенькой «Волги», которая на заднем дворе у нас обитает. Долго я на нее заглядывался, больно нравилась она мне, а пуще всего — покрышки, глаз не свести. Ну и куснул я их пару раз, а ей хоть бы хны, как стояла, так и стоит. Моргают в лучах солнца глазки. Ну, отвлекся я.
Так вот. Лето. Жара. Порхают зайцы, а мы бредем в лесок — запасы на зиму надо делать. Это лето урожайное, как никогда. Грибочки пни усыпали, хоть двумя руками загребай да в подсумок. Голодать уж точно не будем. Солнце высушит разложенные на крыше грибы, сделает за нас почти всю работу, а мы и рады — всю зимушку потреблять будем. Ягоды тоже сушим, листочки всякие — полон лесок богатств, только не ленись, собирай себе спокойно.
Летом, правда, упыри приходят. И чего им неймется у себя в подземельях? Ходят вокруг, вынюхивают, выискивают что-то. Уже и на людей перестали быть похожими — не глаза, а лупы здоровые, неживые, как стекляшки. Морды хоботком заканчиваются. Наверное, они плесени объелись. А главное, все как один друг на друга похожи, не отличишь. Как китайцы раньше. А может, это и есть китайцы — то, что от них осталось. Мы все время ожидаем подвоха от упырей, неспроста они бродят в окрестностях, точно замышляют что-то.
Но и мы не дремлем. Один раз подобрались упыри слишком близко, так мы такого тумана напустили, скрыл он нас, спрятал, — и не поймешь, что там за вихрящейся клубами стеной. А они и не решились заглянуть, постояли, потыкались тупыми мордами, помахали руками и разошлись. Хитрые. Только притворяются глупыми, а сами замышляют что-то — у меня нюх на это, меня не проведешь.
По вечерам, усталые, собираемся в самой большой комнате, болтаем, спорим, дурачимся, вспоминаем былое. Жмых, как всегда, стоит на своем, его никогда не переспоришь и не переубедишь. У него на все готов ответ: «Я банан». И все твои доводы разбиваются, как о каменную стену. Поднаторел он в спорах, всегда выходит победителем. «Я банан» — и чувствуешь, как только что сказанное тобой покрывается мелкой сеткой трещинок, осыпается на земляной пол, а земля смягчает звон. То ли дело было, когда звенело об напольную плитку. Спасибо плесени. Чуть ли не самого дорогого лишила.
Мы собираемся так каждый день, с момента Большого Трындеца, как любит выражаться наш Дровосек. Он единственный, кто следит за временем. Придумал себе какую-то сложную систему с таблицами и графиками и отмечает что-то там. Говорит, страшно подумать, что на дворе уже две тыщи тридцать третий, но мы лишь посмеиваемся над ним. Он у нас немного того. Когда мы хихикаем над его словами, он нас обзывает:
—  Недалекие, — говорит, — неужто ничего не понимаете? Большой Трындец наступил, а нам посчастливилось выжить. Слава Богу, на окраине наша больничка, да и до большого города еще топать и топать.
Не, ну не идиот ли? Он один такой, остальные — нормальные.
Дровосек практически ничего не рассказывал нам о своей прошлой жизни. Просто однажды пришел к нам из леса, а мы тут уже были, с самого начала. Пришел он и стал с нами жить. Мы-то гостеприимные, если к нам без камня за пазухой. А он мужик с виду порядочный, ну и что, что чудак. За это грех дразнить. Живет с нами, дело свое делает наравне с другими, мы не жалуемся.
А почему Дровосек? Так с топориком пришел, что же ему еще в лесу было делать? Работа-то механическая, знай себе, маши топором да отскакивай в сторону вовремя от падающих деревцев. Но, видать, один раз он все же не успел отпрыгнуть — оттого и соображает дольше остальных. Так поговорка и родилась у нас: «Если ты не Дровосек, все поймешь за десять сек».
Поначалу рассказывал он много, байки травил, глаголил. Сидит на подоконнике, руками размахивает и вещает:
—  Избушка там стоит, среди дубов гигантских. Надежно ветками и высокой травой от любопытных глаз укрыта. Так тесно обступили ее деревья, что в двух шагах мимо пройдешь и не заметишь. Только если знаешь наверняка, ищешь ее — сможешь увидеть. Но постараться сильно надо. И без слов волшебных туда лучше не соваться. А слова такие: «Избушка, избушка, не прячься, покажись, мне врата открой». Ежели с намерениями недобрыми пожаловал или попусту пришел, просто на чудо взглянуть, то прибежит тяни-толкай, и тогда худо придется. Опасный это зверь. Коль придется с ним дело иметь — попробуй-ка, объясни ему, зачем пожаловал. Слушает он тебя, кивает по очереди то одной головой, то другой, а сам себе на уме, может и наподдать копытцем, а может руку или ногу изжевать всю в наказание. Видите? — и показывает отметину на груди. — Это он мне копытом, падла, саданул. На всю жизнь след остался. Я думал, он мне грудную клетку проломит тогда.
Помолчал немного, собираясь с мыслями, и добавил:
—  Убежать от него сложно, как и врасплох застать. Одна голова отвернулась, а другая в этот момент смотрит за тобой, следит. И не бывает так, чтобы обе головы в одну сторону смотрели.
Конечно, не отнеслись мы всерьез к его словам тогда. Не дети мы малые, чтобы в такие сказочки верить. А я вообще предпочитаю верить только в то, что вижу.
Любил Дровосек иногда поглубже в лес забраться, побродить по глухой чаще и кого-нибудь из нас звал постоянно. Звал и меня — на избушку посмотреть, но я не пошел. Страшновато, хоть и не признался вслух в этом. А Вепрь ходил — крепкий малый, и Миша ходил, и Барабек. Только вот не вернулись они обратно. А Дровосек вернулся — уставший, исцарапанный. Говорит, не дошли, в болотах увязли. Даже всплакнул по товарищам, а мы его утешали всей нашей дружной компанией. А топорик его заляпанный чем-то бурым был, и одежда порвана местами, и царапины на руках и лице. Но на это Дровосек сказал, что кабанчика нам хотел принести, порадовать нас знатным обедом, да ранил зверя только, и тот скрылся. Вот ведь, хоть и беда с головой у Дровосека, а все одно о нас думает.

А через неделю, когда мы собирались в лесок и уже открыли двери, на крыльце нас ждал сюрприз — упырь залетный.
Угодил он в щель на крыльце, провалилась нога, а вытащить не может — давно мы залатать хотели эту дыру, но руки не доходили. Сами-то мы знаем и обходим стороной, просто вид парадный портит. Ну, торчит упырь, значит, на крыльце, дергает свою ногу, а мы понаблюдали за этим делом пару минут и повязали незваного гостя. Еще не придумали, что делать с ним будем, затащили лишь в комнату, на стул усадили, обступили его полукругом и смотрим во все глаза. Он тоже на нас долго так посматривал, а потом такую штуку выкинул, что челюсти у нас отвисли. Берет он, значит, себя за хобот и стаскивает с себя кожу, сдирает, и все ему нипочем, даже не поморщился. А под кожей — лицо человека, вот так поворот. Оборотень перед нами, значит. Понял упырь, что скрываться от нас уже поздно, просто так мы его не отпустим. Переговоры решил вести. А на переговорах оно как — люди ведь только с себе подобными будут дело иметь. Скинул он кожу, бросил ее себе под ноги и смотрит на нас внимательно. Дровосек первый вопрос задал.
—  Ты кто? — говорит.
Что и требовалось доказать. Идиот, он и в Африке... «Ты кто?» А то не видно, что ли. Сидит перед нами упырь-оборотень, а этот, ущербный, вопрос ему задает, кто, мол, он. Тот ногу потер, видимо, ушиб все-таки, а может, симулянт, и протяжно так, нараспев, басом вещает:
—  С города.
Слыхали мы эти сказки, про город. Мы туда не ходим, гиблое место. Жить, будто, только под землей можно. Ни за что туда не сунемся. А эти хмыри как-то ухитряются, живут.
И закралось у меня тогда подозрение — то ли он неопытен и по глупости попался нам, то ли хитрец такой, что подстроил все таким образом, чтобы внутри дома оказаться.
Упырь, наверное, принял Дровосека за главного, пытается вести диалог с ним. Речь толкает, изъясняется витиевато. Говорит, что в городе нам лучше будет, под присмотром. Ясно — дом наш оттяпать желает. А мы прикинулись, будто не понимаем, киваем. На лицах улыбки, коготки старательно прячем. Про безопасность упырь даже загнул. Там-де все под контролем у них, защита — высший класс, никто не сунется. Тут недалеко, через Видновский лесок пройти и за Мыкад, говорит, какой-то перевалить надо. А там и до подземелий рукой подать. А нам как-то и здесь хорошо, только упыри докучают да плесень.
И тут в голову словно ударило. Да ведь он к запасам плесени пытается подобраться! Может, для него она жизненно важна. Может, это своего рода топливо для этих носатых. Подзарядка. Наркотик. Ну и дом, конечно. Хоромы. Завидуют, падлы.
А потом, чудится мне, он вообще пургу гнать стал, — наверное, близкое присутствие плесени подействовало. Рассказывал, будто где-то в области есть артефакт такой, что прикоснись к нему, и он все твои желания исполнит, все болезни излечит, счастливым сделает. Но надо группу набрать, путь трудный. Смекать мы начали, уж не пушечное ли мясо из нас сделать хотят. Жертвами дорогу туда вымостить. Или просто избавиться, загнать в глушь и бросить там. И складно ведь, зараза, рассказывает. Сказочник, одним словом. Торопится, знает, что в любой момент мы можем его так прищучить, аж слова поперек горла встанут. Пускал он нам пыль в глаза, невиданные доселе возможности обещал. Артефакт, мол, в горе глубоко-глубоко. Охраняют его чудища, но с ними сладить можно. А на верхушке горы дракон сидит, своим зорким глазом высматривает нарушителей порядка. Но ежели пройти испытания, то попадешь в мир сказочный, где нет места проблемам, заботам и болезням, а только светлому и прекрасному, гармонии и миру.
—  А принцессы там нет? — поинтересовался кто-то.
—  Захочешь, будет, — тут же подхватил упырь. — Если пожелаешь, все исполнится.
А вот почто Жмых молчит? Сказал бы сейчас свой главный довод, так и рассеялись бы чары, которые на нас упырь наложил. А то знай себе помалкивает. Некоторые, вон, уже слюни пускать стали, верить оборотню начинают. Даже меня его рассказ впечатлил. Складно, оттого и правдиво выглядит. Готовился не один день, наверное.
А вот если подумать хорошо, что бы я загадал, если бы и правда мои желания могли исполниться? Ну, плесень чтобы убралась. Это раз. А еще? В остальном нормально живем. Сапоги-скороходы и ковры-самолеты нам не нужны. Золото тоже сейчас не в почете, у нас натуральный обмен, с леском — мы ему песни поем, он нам в ответ дары в виде грибов и ягод преподносит. Как бы и не нужно больше ничего. Ан нет, мыслишка свербит, гложет. Сказочные картины в голове рисуются: вот он, я, с девушкой шагаю по широкой мощеной улице, мимо снуют сородичи «Волги», что у нас на заднем дворе в одиночестве. Люди ходят, гуляют, и не по кочкам скачут, как мы по болотцу, а уверенным шагом по ровной дорожке. Вокруг огни, улыбки, красота. Но понимаю я, что это и не воспоминание даже, а прямиком из Страны Грез идет, куда каждый из нас нет-нет да и заглядывает — в снах ли, в думах, неважно. Только не жизнь это реальная, а сказка, которой не может быть. Зачем желать то, чего не было и нет?
Я уж и не помню, кто первый из нас одумался, у каждого на этот счет оказалось свое мнение. Дровосек уверял, мол, он первый раскусил, как упырь нам мозги пудрит. Он давно говорил, что нет жизни в большом городе, и города никакого нет. А нам всем здесь лучше будет. Но мы-то знаем, что он дуб дубом, сам бы никогда не додумался. Но это не суть важно. Главное, опомнились. Это ведь все проделки упырей, на которых влияет плесень. Задумали они выжить нас из нашего прекрасного дома, у самих-то, бедных, под землей ничего нет. Вот и лезут постоянно наверх. Тому упырю ротик-то лживый мы зашили, а потом аккуратненько тюкнули его по головушке и снесли за дорогу, в овражек, и так и оставили там, от греха подальше. Теперь будем осторожнее вдвойне.
А упыри продолжают бродить по округе, как неприкаянные тени. Но мы держим ухо востро.
И я все-таки решился. Скоро с Дровосеком пойдем избушку ту смотреть, внял я его уговорам. А он, радостный, пошел топор точить — дорогу прокладывать ведь надо. А за окном — благодать, лето, и птички поют. Весело так, что жить хочется.

Кира Иларионова
СЕТИ

Наша жизнь, как дорога с односторонним движением, и важно не пропустить свой поворот, ведь пути назад уже не будет.
Уинстон Черчилль 

Пожалуй, это была самая идиотская из всех моих затей. И чего мне дома не сиделось? До этого жил ведь как-то без подобной ереси, и ничего, а сейчас-то чего дернулся? Ну, подумаешь, клад там, видите ли, невиданный, патронов море и барахла разного. Мне-то что? Я и так живу, можно сказать, не бедно, не жалуюсь, по крайней мере. И на себя хватает, и на Настеньку, и с друзьями погулять. Так что я здесь, скажите на милость, делаю?
Вот спрашиваю я тебя, занавесочка в цветочек, спрашиваю, а ведь ответ-то мне известен. Осточертенело все, хуже горькой редьки! И родная Савёловская с ее распорядками, и Настенька-ласточка с ее заскоками, и друзья-товарищи с их пьянками. Ну что за жизнь? Утро — завтрак впопыхах, потом смена в оранжереях или свиноферме. Обед, получасовой отдых и опять за работу. Вечером или с пацанами посидеть или с девочкой моей ненаглядной, будь она неладна, истеричка. Выходные — на Ганзу гулять. Благо встретился мне как-то на заставе Петька Перепелка. Друг детства, вместе когда-то беспризорничали. Хотя какой он теперь Петька? Пётр Иванович Перепелкин, офицер доблестных ганзейских войск. Вон, как жизнь повернулась. Он устроился вкуснее некуда, а я так и продолжил по периферийным станциям скитаться. Да чего уж тут говорить, пропуск на Кольцо, в лучший мир практически, он мне выправил, за то и спасибо. Есть хоть где зазнобушку свою гулять, а то так бы точно съела. Пусть, пусть перед подругами обновками хвастается, главное, чтобы меня не пилила.
Ночь. Вот ночь — другое дело. Не лезет никто с расспросами и капризами, не нужно бежать никуда. Лампу маленькую настольную сладил себе — хватило примитивных знаний в электрике, — красота! Сядешь на стул в уголочке, книжку в руки и полетели. Раньше-то по большей части сказки детские читал, про принцесс и бабок Ёжек. Зеленый был, глупый, волшебства хотелось. А какое теперь-то волшебство, не верит в него никто. Да и тяжело верить, когда тебя окружает такое. Не живут принцессы в свинарниках, по колено в навозе. Им банально в своих пышных платьях и хрустальных туфельках там неудобно. Баба-яга — другое, конечно, дело. Одну знаю. В столовой у нас работает поварихой. В простонародье Марьиванна. Ууу, злыдня, порой такое накашеварит, взглянуть страшно. И черт ее знает, что она там наварила, то ли кашу с грибочками, то ли отворотное зелье с мухоморами. И еще фразочка эта ее: «Чую, русским духом пахнет!» Ну проблемы у кого-то с желудком, зачем так акцентировать?
А, черт с ними, со сказками. Проехали, как говорится. Теперь вот на более серьезную литературу перешел. С месяц назад выбил у торгаша толстенную книгу. Патронов, гад, запросил немерено, но ничего, сторговались. И имя у автора такое, не нашенское, новомодное. Как его там... Арту... нет. Чарли... нет. Артур Кларк! О как. «Город и звезды». Запал мне в душу этот опус. И ведь как про нас писано, про метрошников... Вот только никто нас искусственно размножать не будет. Да и за пределы метро, как тараканы, шныряем. Все на свой филей приключения ищем. И вот я вдруг в ту же степь. Но кто ж знал...
Мой доверительный разговор с занавеской прервал непривычный для тишины перегонов грохот. Короткого взгляда через плечо хватило, чтобы обнаружить эпицентр шума, вздохнуть, покачать головой и повернуться обратно к окну. Подельник мой, Митяй по прозвищу Шнырь (гаденький такой позывной, я вам скажу, но что поделаешь), уронил ветхую тумбу. Чем он ее задел, история умалчивает, но эффект грандиозный: древний предмет деревянной мебели, страдальчески крякнув, разлетелся едва ли не в щепки. Неизвестным образом уцелевшая дверца по инерции проскользила по выцветшему ковру и ткнулась в ножку стоящего у окна столика. Пришлось придержать столешницу и вернуть опору в вертикальное положение.
—  Отморок, ты мне еще на поверхности так пошуми, ноги-руки вырву и местами поменяю, — угрюмую реплику сопроводил звонкий шлепок и тихое шипение.
Эх, Митя, Митя. Разбудил-таки Кабана. Вот сиди теперь и три покрасневшее ухо. И ведь за дело получил. Как и всегда, в общем. Не любит метро лишнего шума. Чревато. Хоть перегон этот и считается спокойным, да все же не стоит лишний раз гневить Путевого Обходчика. Ой, чур меня. Накличу еще.
Попутчики-подельники достались мне весьма колоритные. Шнырь — тощий, верткий задохлик. Не телосложение, а теловычитание, как говорил дед, приютивший меня в детстве. Ростом он не вышел, метр в прыжке с кепкой. Жиденькие волосы мышиного цвета, висящие немытой паклей. Мелкие глазки, острый длинный нос. Тонкие пальцы хилых рук никогда не находятся в покое. Взгляд всегда пристыженный, прислуживающий. Самая типичная внешность для щипача. Хотя есть у него одна черта, заставляющая все же беречь от него спину. Из-за особенностей мускулатуры (а точнее, из-за ее полного отсутствия), с огнестрелом парень не слишком дружит. Мне даже рассказывали, как это чудо из «Макарова» выстрелить пыталось. Итог упражнения: пуля улетела в потолок, у Митяя вывих кисти и колоритнейший синяк под правым глазом. Но смешно наблюдателям было ровно до момента, как в психе пацан жестом фокусника выудил из-под замызганных обносков ремень с метательными ножами. И положил их все ровно в центр мишени. Тут-то шуточки и закончились...
С Кабаном дело другое. Огромный шкаф два на два с антресолью. Короткий ёжик смолянисто-черных волос, шея красная бычья, черты лица, к слову, не слишком обремененные мыслью, соответствующие. Поведение тоже. Из отличительных черт — непропорционально большие клыки на нижней челюсти. В сочетании с жестким квадратным, чуть выдающимся вперед подбородком эффект они производят просто аховый. Впечатление, будто перед тобой то ли тролль, как у Толкиена в «Хоббите» (жаль не удалось полностью книжку прочитать, постовые, идиоты, половину на розжиг костра пустили... Непонятно, им видите ли. Ценители, чтоб их), то ли неандерталец. Дубины только не хватает, огромной такой, килограмм на десять. Хотя ее при случае заменяют кулаки. С мою голову, наверное.
При всей внешней бестолковости, граничащей с даунизмом, Кабан, а в простонародье Олег Игнатьевич, — человек вполне себе сознательный. С головой. Он только на вид дурак дураком, а как говорить начнет, так сразу понимаешь — обманулся. Собственно, он-то в этой паре «тощий и толстый» всем заправляет. Хоть и отвешивает иногда тумаков Митяю, но за какие-то качества (пока мне не известные) его уважает.
Так или иначе, со стороны эта парочка виду далеко не интеллигентного, я бы даже сказал — криминального. И что меня дернуло с ними пойти? Рассказывали красиво, наверное. Уговорили, уломали. Да черт знает, как наваждение какое-то нашло. Просто бросил все, даже Настеньке ничего не сказал, собрался и ушел. Вот теперь сижу, пялюсь в занавеску и думаю, на кой я им сдался-то? Я не военный, не стратег, важными знаниями местности не обременен. Да, не дохляк, за себя постоять смогу, да, знаю с какой стороны за «калаш» взяться, но все же. Таких половина мужского населения метро! Другие здесь не выживают... Не знаю... НЕ-ЗНА-Ю...
—  Мужики, а вы в курсе, где мы на ночевку остались-то? — пробубнил со своего места Кабан. Вот не спится ему отчего-то. Не только же в Митяе дело. Тот уже давно сопит в обе дырочки.
—  В каком-то особенном месте? — отозвался я, оторвавшись наконец от окна и приняв удобную полулежачую позу, уперевшись локтем в пол. Хочется человеку выговориться, пускай вещает. А то еще настроение испортится. Олег в гневе — не самое лицеприятное зрелище, с его-то габаритами. — Ну, дом всамделишный под землей, и что?
—  А то! — губы мужчины растянулись в довольной улыбке, явив миру клыки —переростки.
Бр-р-р, зрелище. Как динозавр улыбается, ей-богу.
—  Давно, еще до Войны, о нем легенды ходили. Мне братан-метростроевец рассказывал. А ему дед, вроде бы... Не суть важно. В общем, когда станцию Боровицкую копали — ту самую, что сейчас под Полисом, — метрах в шести под землей наткнулись на постройку. Покатая крыша, стены из красного кирпича — самый обычный дом. Стекла в окошках целы, а внутри как будто время застыло. Даже пыли не было. Занавески эти самые на окнах, ковры везде, мебель антикварная, светильники... Вот почти как сейчас видите, так оно и было. Его не демонтировали, даже в музей превратили. Только в таком виде просуществовал дом недолго. Начали люди замечать, что как внутрь заходишь, так сразу тоска на тебя накатывает. Неспокойно становится, и в груди холодеет все, сжимается. Будто этот дом пропитан одиночеством. Будто до сих пор ждет, когда вернется его хозяйка. Почему именно баба, люди объяснить не могли. Говорили что-то вроде: «Дом сказал». Власти решили, что «музей» плохо влияет на психику посетителей. И вскоре его разобрали.
Олег замолчал, рассматривая ничуть не пожелтевший от времени и сырости потолок. А мне... Мне вдруг стало жутковато. История-то далеко не светлая, и чего это он так довольно улыбается тогда? Вопросов, что ли, ждет? Ладно, так и быть.
—  Хм... ты сказал, что дом на Боровицкой нашли. Но мы-то сейчас далеко за пределами Ганзы. — Так, главное — стараться, чтоб голос не дрожал. — В техническом туннеле...
—  А вот тут начинается самое интересное, — Кабан растянул губы шире. — Когда грянула Война и в метро народ набился по самые яйца, вылезли все страшилки подземки. Гуляющие туннели царских времен, коридоры из человеческих костей, поезда-призраки, Черные машинисты и тому подобная хрень. И Дом Хозяйки исключением не стал. Путники начали натыкаться на него то тут, то там. Но всегда в пределах серой ветки. Сначала его стороной обходили... Но как-то один из первых сталкеров перед вылазкой зашел внутрь. Отдохнуть пару часов. А потом рассказывал, как на поверхности чудом от смерти спасся. Будто что-то увело его прям из-под носа мутов. Сами знаете, сталкеры — народ суеверный. Решили, что появление Дома — добрый знак. И если его встретил, надо зайти и что-нибудь оставить. Цветочков там или цацку какую. Мол, не вернувшаяся Хозяйка в благодарность за тобой ходить будет, беды отведет и удачу приманит. Так-то, — Олег ненадолго замолчал, а потом недовольно добавил: — А этот, дурака кусок, тумбу сломал. Чего б оставить, Хозяйку задобрить...
Вот тебе и быдло, как говорится. Хозяйку чем задобрить, тю... Мои вот мысли занимал совершенно другой вопрос, более низменный. В этой хибарке и вправду много чего осталось. Некоторые вещи вполне еще служить могли. Но до сих пор никто их не тронул. Все на своих местах, разве что пыли тут теперь стало гораздо больше. Нанесли на сапогах странники...
Как уснул, я, конечно же, не заметил. Но пробуждение добавило, пожалуй, пару-тройку седых волосков в мою рыжую шевелюру. Сами посудите: открываю я глаза от странного шума, сильно напоминающего хныканье. И вижу в мутном стекле окна женский силуэт. Незнакомка стояла у двери дома с той стороны и робко тянула к ней руку, будто не в силах дотронуться. Щипок в чувство не привел, наваждение не рассеялось. До крови прокушенная губа тоже пользы не принесла. Не считаю себя трусом, но общая картина была довольно жуткой. И тем не менее, вместо того, чтобы разбудить товарищей, я встал, подошел к двери и распахнул ее. Возможно, мной двигало любопытство... или нетерпимость к женским слезам. Факт остается фактом: я как последний дурак распахнул дверь, только потом подумав, что метро не прощает беспечности. И множество жутковатых историй, рассказываемых стариками у костров, — лишнее тому подтверждение.
К моей радости девушка — а за дверью стояла именно девушка, — бросаться на меня явно не собиралась. Слабо верилось, что это хрупкое существо вообще в состоянии обидеть кого-то страшнее комара. Стройную невысокую фигурку окутывала тонкая ткань легкого цветастого платьица, столь неестественно смотрящегося на фоне сырых стен туннеля. Хрупкие покатые плечи обнимал прозрачный платок из белоснежной шерсти. Кажется, подобные называли раньше «паутинками». Длинные каштановые волосы некрепко связанной косой обхватывали шею и, прикрывая правую ключицу, спадали почти до коленок. На вид девушке было лет шестнадцать-восемнадцать, и, хотя чуть покрасневшие от слез серые глаза немного портили впечатление, она была не просто прекрасна. Она была слишком божественно красива, чтобы быть живой.
Впрочем, живой-то девушка однозначно не была. Крохотные ступни ее зависли сантиметрах в двадцати над полом, а кожа лица, шеи, рук была до прозрачности бледной. Увидев, что дверь перед ней распахнулась, это неземное создание уставилось на меня немигающими глазами. Признаться, я так же стоял истуканом на пороге, обалдев от собственной смелости. Но, через пару мгновений осознав, что веду себя не как джентльмен, я отодвинулся от прохода и галантным жестом (если таковым можно обозвать судорожный мах дрожащей рукой) пригласил ее войти. Уж не знаю, какое поведение должно быть у всех приличных призраков — к сожалению, ранее не было опыта в общении, — но эта милая девушка пробралась мимо меня как-то боком, ежесекундно одаривая обеспокоенным взглядом.
Как только она оказалась в доме и дверь за ее спиной закрылась (не без моей помощи, естественно... и как только попутчики мои от такого грохота не проснулись?), все посторонние эмоции схлынули с лица красавицы, уступив место радости, облегчению и... затаенной светлой грусти, что ли. Взгляд широко распахнутых глаз, обрамленных невесомыми, как ветер, ресницами, опустился на руины, оставшиеся от антикварной тумбочки. Привидение коротко вздохнуло, коснулось ступнями пола, присело на коленки и ласково провело пальчиками по щепкам. А потом подняла на меня непонимающий, с легким укором, взор.
—  Эм... ну, как бы так... — замямлил я, краснея до ушей, как нашкодивший мальчишка. — Так получилось... Случайно получилось, вы не подумайте... Это Шнырь, то есть Митюшка, то есть Митяй. Он вон там спит. Задел, и она как-то... Вот.
На мгновение мне показалось, что она сейчас опять заплачет. Ой, ну вот любят бабы сырость разводить! Ну что за...
—  Простите, — тем не менее едва слышно проговорил я. — Я... Сейчас!
Порывшись в карманах (фактически достав из широких штанин, так сказать!), выудил на свет крохотную коробочку темно-синего бархата. Эх, хотел же Настеньке подарить, предложение по-старообрядному сделать. Столько местного сталкера пришлось упрашивать до ювелирки идти. Хотя... Эта побрякушка у меня уже пару месяцев. До сих пор не отдал, да и не отдам уже.
Тогда я вернулся из смены на дальней заставе чуть раньше, чем обычно. В туннеле, ведущем к Ганзе, был какой-то шум, и старшой решил вызвать вояк из быстрого реагирования на усиление. Мне, как «салаге» в искусстве ведения войны, дали добро на отход домой. Откровенно говоря, было у меня подозрение, что я старшому просто надоел, и он решил скоротать дежурство с друганами. Так или иначе, но на пороге своего гнездышка я оказался несколько нежданно. Доказательством этого утверждения послужила веселая возня, доносившаяся изнутри. Как-то слишком ритмично поскрипывал, судя по звуку, мой старенький стул, слышалось чье-то тяжелое дыхание и прерывистые женские хохотки. Я потоптался на пороге, соображая, не ошибся ли квартирой, то есть палаткой. К несчастью, мое жилище стояло на самом краю платформы, чуть вдали от основного «жилого комплекса» (ну что поделаешь, люблю уединение), потому промахнуться было проблематично. Придя к такому неутешительному выводу, я все же решился и тихонечко отодвинул самый краешек брезента, одним глазом заглянув внутрь. Моему обалдевшему взору предстала картина «красоты неописуемой»: прямо напротив двери полубоком на коленях стояла обнаженная волосатая фигура нашего начальника станции Васюрькова, совершая поступательные движения, а перед ним, возложив шикарную грудь на сиденье моего многострадального стула, в колено-локтевой расположилась Настенька. Странно, но в этот момент больше всего меня волновал именно тот предмет мебели, что натужно скрипел под ее пышным «достоинством». Я отпустил брезент и так же тихо и незаметно ушел обратно к посту, сжимая в кармане бархатную коробочку...
Наутро... Впрочем, это я помню смутно. Вроде бы мою слабо трепыхающуюся тушку к палатке притащили солдатики. Настя громко кричала.
В наших отношениях толком ничего не изменилось. Вела она себя как обычно, из чего я сделал вывод, что подобное «общение» с Васюрьковым случилось не в первый раз и, возможно, длится уже довольно давно. Уйти — не хватило... сил ли, смелости ли, гордости ли, черт его знает. Но коробочку я ей так и не подарил.
—  Вот, — я протянул Хозяйке «подношение», запоздало подумав, что она вряд ли сможет взять его. Призраки же бесплотны, правильно?
К моему удивлению, девушке удался не только маневр «принятия подношения», но и более сложный уровень — его открытие. Золотое кольцо с бирюзой тускло блеснуло желтым боком, зародив восхищенные искорки в глазах Хозяйки. Она вновь подняла на меня взгляд, из которого пропали тени зарождающихся слез (и слава богу, успокаивать психующих призраков я не обучен!).
—  Еще раз извините за тумбу...
—  Ничто не вечно... — вдруг отозвалась барышня грудным нежным голосом.
Глаза мои начали вылезать из орбит. Кто ж знал, что она еще и разговаривать умеет?!
Быстрым движением девушка надела кольцо на палец и звонко засмеялась, закружившись на месте. Цветастая юбка едва ли не крыльями вспорхнула, обнажив коленки. Остановившись так же резко, призрак подошла ко мне вплотную и легонько ткнула меня указательным пальцем в лоб. Странно, но кожа ее не была холодной...
Последнее, что запомнил — шепот:
—  Это моя тебе благодарность...
И...

...И я проснулся от неслабого пинка под дых.
—  Эй, Шмель, поднимай уже зад с лежанки. Солнце высоко и негры пашут! — Кабан грубо заржал над собственной шуткой и потопал к своим вещам. Ему вторил повизгивающий смех Шныря.
—  А где Хозяйка? — невпопад поинтересовался я.
—  Какая Хозяйка? — удивился Митяй, с кряхтением взваливая на плечи вещмешок. Отчего страдальческое выражение лица, интересно? Тара-то у него еще почти пустая...
—  Как это — какая? Призрак этого дома. Я ночью ее впустил... — ох, что-то здесь не так...
—  О-о, брат... Тебя вчера точно дверцей от тумбы в черепушку не задело? А то приходы-то, смотрю, не детские, — вновь противно заржав, Кабан распахнул дверь домика. — На выход! Топать не то чтобы слишком далеко, но попотеть придется.
Попотеть не просто пришлось. Пришлось скинуть пару килограммов. Уж не знаю, чья это была извращенная фантазия, но до точки выхода из подземелий метро мы добирались по запутанной сети коммуникационных туннелей. Точнее, по их жалким подобиям, непередаваемо напоминающим крысиные ходы. Уютно себя чувствовал только Митяй, мы же с Олегом, обладая телосложением от среднего до объемного, цеплялись за все, что только можно, пару раз даже едва не застряли. А в одном из переходов из-за громкого чиха на меня что-то свалилось. Это «что-то» обладало резким запахом, довольно острыми когтями, мерзким хвостом, но, к счастью, крайне трусливым нравом.
В общем, когда над головой наконец-таки раздвинулся потолок, являя нашим засыпанным бетонной крошкой и пылью глазам неглубокий колодец с вбитыми в стенки ступенями, радости нашей не было предела (особенно моей, слишком уж экстремальное времяпрепровождение для, в общем-то, типичного мирного жителя метро).
—  Слушайте сюда, — полушепотом начал Кабан. Из речи его сразу пропали все реплики из «фени» и прочие атрибуты бандитского говора. Тон предельно серьезный, глазища вон как сверкают. — Сейчас намордники надеваем и поднимаемся. Люк мы еще в прошлый раз проверили. Как выйдем, строимся в классическую цепочку: я — ведущий, Шнырь в центре, Федя, ты замыкающий. Внимание на максимум, по рельсам идем аккуратно, но не тормозим. После торгового центра спустимся на дорогу, повернем направо, на Тимирязевскую. На центр улицы не лезьте, но и под окна домов не жмитесь, мало ли какая тварь в пустующих квартирах засесть могла. Потом нырнем во дворы. Там до «Артемиды» недалеко. Как подойдем, я становлюсь на фишку, Митяй проверяет схорон, Шмель, ты чуть вперед между домами топаешь. Смотришь, не завалило ли проход. В принципе, территория довольно безопасная, сталкерами исхоженная и чищенная, но будьте наготове. По первому сигналу отход. Стрелять только в крайнем случае. Все, с Богом.
Подъем не занял и десяти минут. С непривычки в противогазе дышать было трудновато, да и «калаш» постоянно цеплялся за стенки колодца. Но виду я не подавал, ведь даже Митя впереди меня полз бодренько, что я, хуже этой крысы, что ли?
Это был не первый мой выход на поверхность. Как все пацаны, в детстве я хотел стать «могучим сталкером», и потому не раз и не два порывался посмотреть, что там наверху. Отлавливали нас с завидной регулярностью, и дальше вестибюлей станций мы не уходили. Но все же вид разрушенного войной города каждый раз впечатлял. Серые, чуть оплывшие от времени, дождей и ветров бетонные коробки, подпирающие низкое тяжелое небо. Улицы, захламленные ржавеющими остовами машин и прочей трухой неизвестного происхождения. Тоска и обреченность, поселившаяся в разбитых окнах. Старики рассказывали, что раньше входы на станции напоминали склепы. Или массовые захоронения, чем они, по сути, и являлись. Горы человеческих костей.
Сейчас подобного уже не увидишь, потому как останки (неважно чьи) не остаются без присмотра. Искаженное атомом зверье, занявшее место человека на земле, прибирает к лапам любой источник пищи. И падальщики среди них не редкость. Хотя хищники — более частое явление. Что удручает.
Руины домов проплывали мимо, следя за нами черными проемами разбитых окон. Мне, ребенку подземелий, хоть и рожденному ДО, они казались невероятно огромными. А дед, помнится, мне говорил, что в этом районе в основном девятиэтажки, а вот в центре не редкость дома и повыше. Слабо себе представляю, как подобные конструкции могли стоять, не шатаясь от ветра. Загадка.
Вот наша группа повернула во дворы. Кабан «встал на фишку» (видимо, это военный термин, обозначающий остановку и внимательную оценку местности, надо будет запомнить), Митя начал рыться в груде какого-то хлама у стены, а я, как мне и объяснили, пошел чуть дальше. Беспокойство отчего-то никак не отпускало меня, и в пространстве, цепляемом краем глаза, постоянно чудилось мельтешение. Я завернул за угол. Обвалившиеся стены домов метров через пятьдесят образовывали небольшой тупичок. Странно, и зачем меня сюда отправили? Я решил уже вернуться к группе, как вдруг споткнулся. Точнее, моя нога будто прилипла к чему-то. Я согнул колени и хотел проверить, в чем дело, но как только мои пальцы коснулись земли, прорезиненная перчатка защиты также намертво приклеилась. Вначале это было даже немного забавно, но рывки мои становились все сильнее, а конечности так и продолжали пребывать в «исходном положении». Дернувшись в очередной раз, я не удержался и повалился набок. Вот тут-то меня наконец пробрало. Я начал рваться со всей силы, кричать, звать подельников, но лишь сильнее запутывался в какой-то невидимой липкой дряни.
—  Чего шумим, Шмель? — раздался у меня над головой голос Олега. — Все зверье с округи сгонишь.
—  Кабан, Кабанушка, освободи, я запутался в чем-то...
—  Да не в чем-то, умничек ты наш, — он зачем-то включил диодный фонарь и направил его луч мне на плечо. — Присмотрись.
Круглые окуляры противогаза сильно урезали угол обзора, да и капюшон «химзы» уже порядком прилип, но все же мне удалось чуть развернуть голову. Свет преломлялся на полупрозрачных серебристых нитях, опутывающих прорезиненную ткань на плече. Не только на плече! Все мое тело обхватывали эти самые волоски.
—  Это паучья ловушка, Федя, — продолжил Кабан, довольно глядя в мои распахнутые в ужасе глаза. — Паутина, хоть и тонкая на нет, но крепкая и липучая, как зараза. Попавший в нее обречен. Хотя можно, конечно, изловчиться и срезать часть основных нитей, но, скорее всего, уже с кожей...
—  Так освободи меня! — я перешел на визг. Паника начала охватывать разум.
—  А зачем? — хмыкнул он. — Видишь ли, какое дело... Тайничок, что нам с Шнырем нужен, находится как раз в конце этого тупика. Но вот в чем ситуевина: проход этот — вотчина местной матки-паучихи. И если ее не задобрить, то пробраться нереально. Мы пробовали закладывать ей мелкую живность. Крыс там, мышей. Даже пару собак отловили. Но ткани местных животных, видимо, слишком рыхлые и не очень-то питательные. Прошлый раз, полакомившись подношением, она тут же набросилась на Вовчика и чуть не схарчила и нас за компанию. Каюсь, ступили, надо было прорываться, пока она этим полудурком трапезничала. Но мы банально сдрейфили. Пришлось вот искать нового добровольца, у которого мозгов поменьше. Уже отчаяться успели! Люди бывалые сразу неладное чувствовали в наших рассказах о несметных богатствах.
Кабан невесело хохотнул. Присел рядом со мной на корточки и, выудив десантный нож, провел им в районе моего подбородка.
—  И тут, наконец-то, улыбнулась удача. Ты с таким восторгом слушал наши истории. Задавал столько вопросов, что поначалу даже думали, соскочишь. Ан нет. Ты клюнул. Что ж...
Аккуратно, стараясь не задеть липкую паутину, Олег срезал веревку, затягивающую капюшон моей «химзы». Так же ловко просунул мне под подбородок пальцы и одним резким, сильным рывком назад, сорвал с меня противогаз. Намордник вместе с задранным капюшоном повис на нитях где-то за головой. В глаза, привыкшие к сумеркам подземелий, ударил дневной свет. Я зажмурился и застонал. Благо день пасмурный, а то тут бы мне и ослепнуть. Хотя какая теперь разница. Попал ты, Феденька, по самые помидоры попал.
—  Рыжик-пыжик, где ты был... — вновь хохотнул Кабан и поднялся. — Подыши свежим воздухом напоследок. А я пойду. Переждем с Митяем, пока она тобой займется, и потом за хабаром.
—  Все равно со мной сдохнете на обратном пути, — просипел я. В горле перекатывался горький ком.
—  А нам сюда возвращаться и незачем. Из того подвала выход есть свободный, но из-за специфики зайти через него возможности нет. Вот и крутимся, как можем. Ладно, не скучай.
Карикатурно козырнув на прощанье, Олег быстрым шагом исчез из поля моего зрения.
Я рвался на пределе сил. Кричал, рычал, бился, но лишь запутывался сильнее. Паутина уже вцепилась в волосы, больно натянула кожу на лице, склеила ресницы, не позволяя даже просто закрыть глаза. С каждым движением дышать становилось все сложнее. Отравленный воздух проникал в легкие, разнося яд по телу. Что, впрочем, волновало меня меньше всего. Удивительно, но он был действительно свежим, сладким и пах дождем. В сравнении с ним, атмосфера станции напоминала жгучий тяжелый кисель смрада... Интересно, можно ли считать моим достижением, моим превосходством над остальными то, что мне удалось глотнуть этого живительного и одновременно смертельного эликсира?
Паника постепенно начала уступать место апатии, и я замер, в полной мере осознав бессмысленность собственных трепыханий. Тут же уловил близкий шелест. А через мгновение надо мной зависло огромное брюшко, покрытое черной жесткой шерстью. Оно резко дернулось, и я почувствовал слабую боль в животе. Потом из этой пульсирующей точки начало распространяться онемение.
Говорят, на грани смерти перед глазами пролетает вся жизнь. Врут. Перед смертью ты видишь лишь оскаленную морду Костлявой. И сам начинаешь задумываться — о своем прошлом. Если успеваешь, конечно. У меня, к несчастью, времени было навалом. Должно быть яд, впрыснутый паучихой, действует не сразу. В ожидании, когда тело мое превратится в кисель, она отползла и лишь на грани слуха раздражала стрекотом жвал.
Ну, наверное, самый подходящий момент для самокопания. Что успел в жизни? Чего достиг, в чем был не прав? Да во всем я был не прав! Только сейчас, на смертном одре, я начал понимать, что просуществовал, а не прожил! Всегда плыл по течению, предоставляя выбор другим. Сносил все пинки, терпел унижения из-за глупой убежденности, что я «мирный». Да не мирный я, а трус. Безмозглый трус! Даже от бабы уйти не смог — боялся, что другой не будет. И в поход этот увязался только ради того, чтоб вернуться к ней весь такой герой, грудь в орденах. Чтоб она поняла, как ошибалась. Идиот... Да что теперь уж. По-собачьи жил, по-собачьи и умру...
Онемение достигло шеи, и легкие вдруг перестали качать воздух. Я беззвучно открывал рот, пытаясь глотнуть хоть частичку кислорода. Мозг вновь начал посылать панические сигналы телу. Но то уже не отзывалось. Серая муть застилала глаза. Кровь слабой птичкой билась где-то в виске. Но больно не было... И на том спасибо.
Мутнеющее сознание уловило отдаленный шум. Слова. Смысл я уже не понимал, но это определенно были слова...
—  Это моя тебе благодарность... — едва слышно пропел ветер...
...И я проснулся от основательного пинка под дых.
—  Эй, Шмель, поднимай уже зад с лежанки. Солнце высоко и негры пашут!
Я вздрогнул и обвел ошалелым взглядом помещение. Дом в туннеле. Дом Хозяйки. Что за? Резко хлопнул себя ладонью по груди, провел рукой по лицу. Паутины не было, как и раны от удара паучьего жала. Я оторопело уставился на собственную ладонь, силясь понять, что же все-таки происходит. Неужели это тот самый потусторонний мир? Идиотизм.
—  Ты никак в гадалки заделался? Судьбу по руке читаешь, — у самого уха разродился ехидной репликой Кабан.
Подпрыгнув от неожиданности, я ударился затылком о стол, стоящий у окна. Больно... Разве мертвые чувствуют боль?
—  Да ты никак привидение увидел, — задумчиво выдал стоящий слева Митяй. — Вставай уже, пора топать. Дорога не близкая.
Он кинул на меня странный взгляд. Это вина? Или сожаление?
«Это моя тебе благодарность». Грудной голос, нежная улыбка... Неужели?
—  Парни, извините, но я пас, — слова дались нелегко, однако что-то подсказывало мне: так будет правильно. — Вспомнил о непредвиденных делах.
Я поднялся с пола и начал отряхиваться.
—  Что?! — взревел Олег, надвинувшись на меня. — Ты в своем уме? Ты на дело подписался. Мы тебе не шавки безмозглые, чтоб нас так кидать!
—  Как подписался, так и отписываюсь, — я встретил его бешеный взгляд смело. Впервые в жизни дав отпор превосходящему противнику. И вот что странно, страха не было. Было удовлетворение. Потому как, наконец, я делал все правильно и знал это.
—  Ах ты, сучонок!
Удар пришелся ровнехонько в левую щеку, швырнув меня на пол. Я прикусил губу, и горячая солоноватая кровь пролилась на язык. Еще и шишку набил, вновь ударившись о многострадальный стол. В мозгу полыхнула злость, и я дал ей волю. Рванувшись вперед, обеими руками схватил Кабана под колени и повалил его на пол. Пока тот лупал глазками, вскочил, присел на грудак и со всей силы ударил в лицо. Вцепившись в наплечную кобуру бугая, выдернул его пистолет. Обхватив рукоять обеими ладонями и надеясь, что со стороны не заметно, как трясутся мои руки, с силой вжал дуло Кабану в лоб. Точно между кустистыми нависающими бровями. Оскалившись окровавленными зубами, прошипел:
—   Для непонятливых повторю: я пас. Вникаешь?
Не опуская пистолет, я поднялся, изредка кидая осторожные взгляды в сторону обалдевшего Шныря. Изобразив самую хищную из возможных улыбок, сплюнул на пол сукровицу. Быстро подхватив свой вещмешок, я вышел из дома пятясь, спиной. Не забыв громко хлопнуть дверью. В крови гулял адреналин, отчего меня немного потряхивало. Но это было даже приятно. Привычная темень перегона скрыла мою довольную улыбку.

* * *

Вернувшись на станцию, я первым же делом вышвырнул Анастасию со всеми манатками из палатки. Она громко плакала и цеплялась мне за штанины, униженно ползая по перрону на коленях и умоляя простить ее. Ага, разбежалась. Допрощался уже, хватит. Я, в конце концов, мужик или тряпка? Ударить ее, правда, так и не смог, хотя руки чесались — слов нет. Ну, ничего, ее еще жизнь ударит.
Уничтожив все следы пребывания этой жрицы любви в своем жилище, я отправился в туннель, ведущий к Ганзе. Решил переговорить с Перепелкиным. Может, по старой дружбе присоветует чего, а то сидеть на захудалой станции уже мочи нет. Надо жизнь как-то устраивать. Пока есть возможность.
На подходе к Менделеевской, в темноте соседнего перегона, я вновь увидел красный кирпичный Дом. Из резного окна на меня смотрела Хозяйка. Она... улыбалась. Так нежно, по-доброму. Будто мать, встретившая своего заплутавшего сына. Я хотел зайти, правда. Но покачав головой, Она остановила меня. А в следующий миг перегон осветил прожектор с ганзейского поста. Яркий слепящий луч будто слизнул силуэт Дома. Я улыбнулся и пошел вперед. Ведь Хозяйка Пути права — я уже выбрал свой поворот. И пока мне подсказки не требуются.

Сергей Шивков
ПЛОЩАДЬ РЕВОЛЮЦИИ

Товарищ, табачком случайно не богаты?
Спасибо большое. Сколько лет уже настоящих сигарет не видел — люди столько не живут! Никогда не думал, что дойдем до жизни такой. Я понимаю — после революции и в гражданскую не до излишеств было, самосадом все обходились. Потом война. А вот теперь двадцать первый век. И что? Все водоросли, водоросли... У меня от них в горле скоро жабры вырастут. Знаете, что сказал французский писатель Жорж Сименон? «Начинаешь курить, чтобы доказать, что ты мужчина. Потом пытаешься бросить курить, чтобы доказать, что ты мужчина». Ха-ха. Уже сколько раз пытался бросить, но...
Не беспокойтесь, товарищ, я постою. За день ноги затекли. Спасибо надо сказать Матюше Манизеру. Нет, я все прекрасно понимаю, что задачка была сложная: фигуры размером больше человеческого роста поместить в углы архивольтов. Только в итоге позы у нас получились очень зажатыми. Недоброжелатели даже говорили, будто мы представляем образ советского народа, который или сидит, или стоит на коленях. На каждый роток не накинешь платок. Только невдомек этим империалистическим мироедам-кровопийцам, что никакими трудностями, блокадами или санкциями не сломить человека молодой страны Советов!
И рабочего за станком, и колхозника на полевом стане, и оленевода в чуме воодушевлял в тридцатые годы трудовой энтузиазм проходчиков. Бригады дрались за план, забывая про обед, забывая, где день, где ночь! Парторги не выходили из-под земли сутками! И вот уже кажется нашим врагам, что сейчас выдохнутся наши люди в авральных шестидневках, сломается гордый отряд метростроевцев, не выдержат шестеренки в импортной бетоньерке, закончится кирпич на заводе.
И тогда в забой спускался он, Главный Прораб Республики! Шел он неспешной походкой. И там, где он появлялся, на лицах людей — от простого землекопа и до инженера — расцветали улыбки, лампочки светили ярче, вагонетки бежали быстрее, отбойные молотки стучали громче, бетон схватывался крепче. Смотрят враги Советской власти, а в «Ударнике Метростроя» новость: проходка ускорилась вдвое! А на Ильинку, в отдел кадров Метростроя, спешит молодежь: «Хотим вместе с комсомолом идти в забой, сражаться с подземной стихией!»
А станция наша все-таки красивая, ничего не скажешь. В тридцать восьмом году открылась, а словно это вчера было.
Ноги мои, ноги...
Вы знаете, ведь когда станцию принимали, правительственная комиссия тоже говорила, что позы у нас получились скованными. Но товарищ Сталин был иного мнения.
Помню, прибыл Иосиф Виссарионович на открытие станции, ходит, все тщательно осматривает. Вокруг народ. Какой-то дядька в коверкотовом пальто ему рассказывает:
—   Станция залегает на глубине тридцать три метра...
А товарищ Сталин улыбнулся так, что от уголков глаз даже лучики пошли, и говорит:
—   Ошибаетесь, дорогой товарищ: не тридцать три, а тридцать три и шесть десятых. Тип станции — пилонная, трехсводчатая, глубокого заложения. Диаметры залов — девять с половиной и восемь с половиной метров.
Все, все-то он знает!
Титан!
Главный Прораб Республики!
Дядька в пальто даже вспотел, а товарищ Сталин засмеялся, по-доброму так засмеялся. А следом за ним все тоже засмеялись. И рыжий в кавалерийской шинели, и плешивый старикан в пенсне и прорезиненном макинтоше, и председатель шахткома в брезентовой спецовке. Не смеялись только рабочие в новеньких и страшно дефицитных каучуковых комбинезонах, похожие на выбравшихся из морской пучины водолазов. Они просто жались друг к дружке, словно пингвины на зимовке, и молчали. А Иосиф Виссарионович потом рабочим руки жал, благодарил их за ударный труд. Но напоследок строго предупредил:
—   Товарищи! Мировой империализм, задыхающийся в тисках мирового кризиса, ищет выход в развязывании войны. Поэтому долг каждого метростроителя — крепить мощь и обороноспособность страны, залогом чего являются перевыполнение плана проходки и бережное отношение к инструменту.
Сказал так, и пошел по станции. Вышагивает в сапогах из мягкой козлиной кожи, разглядывает скульптуры и приговаривает с грузинским акцентом: «Как живые, как живые...»
Вероятно, это и спасло станцию. А заодно и архитектора. Времена тогда были... сами знаете какие. Был бы человек, а дело найдется...
Кстати, в торце изначально располагался барельеф с изображением товарища Сталина с Конституцией СССР в руке. Но его убрали в сорок седьмом году, когда строили второй выход со станции. Зря убрали, зря. Все-таки отец народов.
Вот так мы и остались на станции.
Среди наших, положа руку на сердце, есть подозрительные типы. Вот взять фигуру изобретателя. И какой от него толк? Ничего не делает, а отговорка одна и та же: кто-то из пассажиров карандаш украл. Смех! Вот у матроса пистолет тоже воруют, но он революционной бдительности не теряет! Не мужик — настоящий кремень!
А футболист? Сидит со своим мячиком обнявшись, словно баба беременная, а кого-нибудь обыграл? Турок, там, венгров, басков или англичан? Что-то не слышал я о его спортивных достижениях. Знаете, что сказал однажды Оскар Уайльд? «О футболе я самого лучшего мнения. Отличная игра для грубых девчонок, но не для деликатных мальчиков». Ха-ха.
Вот девушка-снайпер — сразу видно, что настоящая комсомолка. И на груди значок — «Ворошиловский стрелок» первой степени.
Между нами, мне студентка нравится. Но все стесняюсь познакомиться. Она вся такая интеллигентная. А кто я? Простой пограничник. Винтовка, буденовка, собака. А ведь мы с этой студенткой через всю страну вместе ехали. Когда? Да в сорок первом.
В сентябре разработали правила пользования метроубежищем, а в первую воздушную тревогу, в ночь на двадцать второе июля, в метро собралось полмиллиона человек. Причем люди прятались не только на станциях, но и в туннелях. На платформах станций разместились женщины и дети, инвалиды и престарелые, для них были расставлены лежаки и раскладушки. В вагонах, стоявших на станциях, оборудовали медицинские пункты. Хотели и мы на оборону Москвы встать, да вышел приказ: вывезти нас в Среднюю Азию. Вот и ехал я со студенткой, только познакомиться так и не решился.
Вернулись мы в Москву только в сорок четвертом году. И что оказалось? В годы войны строительство метро не прекращалось ни на один день! В сорок третьем году был сдан в эксплуатацию участок Замоскворецкой линии со станциями Новокузнецкая, Павелецкая и Автозаводская, а в сорок четвертом — участок Покровской линии со станциями Бауманская, Электрозаводская, Семеновская и Измайловский парк. Такой народ невозможно победить!
Что?
Конечно, вместе с собакой путешествовал. Пес у меня верный, в разных переделках мы с ним бывали, сколько раз жизни друг другу спасали. Только не нравилось ему, это еще до Катастрофы было, когда студенты его нос терли. У них это перед экзаменами считалось хорошей приметой. А в результате что? Академии ихние с университетами на поверхности нынче позакрывались, а нос у Мухтара до сих пор блестит, что твой самовар.
Да, много чего нам повидать пришлось.
И услышать.
Однажды, это в году в пятьдесят шестом было, выходит из вагона один подвыпивший капитан второго ранга. С другом он был. Выходит, пошатывается — сразу видно, что не нарзаном душу лечил. Возле меня остановились, а морячок дружку своему рассказывает негромко: «...встал столб, а вверху его как гриб образовался. Сам столб пустой, а стенки — из воды. Вода от внутреннего свечения белая-белая, я такой никогда не видел. А мы, с десяток идиотов, вылезли на склон пологой сопки, рты раскрыли и стоим, любуемся. Были мы километрах в восьми от взрыва. Потом столб стал опадать, разрушаться, и получилось облако, которое ветер понес в нашу сторону. А потом что-то с нами не то стало. Военврач осмотрел нас в госпитале, обозвал дураками, посоветовал радиацию водковкой выводить и сказал, что после такого привета с Северного полигона нашим женам от нас теперь толку никакого».
Вот так я и узнал, что у нас появилось ядерное оружие. И казалось мне — вот сейчас, когда враг побоится к нам сунуться, мы мясом обрастем, затянутся, зарубцуются военные раны на теле трудового народа, и тогда пойдем мы к неизбежной победе коммунизма под руководством партии и правительства.
Знаете, что сказал Михаил Шолохов? «Мы пишем по указке наших сердец, а наши сердца принадлежат партии».
Сильно сказано!
Нет, какой из меня ученый. Четыре класса церковно-приходской школы, а там революция, гражданская... Курсы младших командиров «Выстрел». Просто раньше народ часто с книжками в метро бывал. Остановится человек, читает, а я у него через плечо аккуратно посматриваю, мудрости набираюсь.
Вы помните, что сказал Ричард Олдингтон? Ну как же! «Сколько-нибудь стоящая книга всегда возникает прямо из жизни, и писать ее надо собственной кровью».
Кровью!
Да, книжки разные бывают.
Было время, в метро много читали. Лично мне нравился Хемингуэй, Пикуль, Дюма, Семенов Юлиан, Вайнеры братья. Стругацкие, конечно. Долго не мог прочитать Солженицына. Все шептались, имя его называли, на станции самиздатовские книжки втихаря друг другу передавали.
А потом запреты рухнули, все стало разрешено. Вот только вскорости и читать перестали. Нет, старики, те, конечно, остались верны книге. А вот молодежь легко променяла книгу на сайты, айпады, диски, смартфоны...
«А я девочка с веером, с плеером».
Ха-ха! Ну и где теперь все эти ваши айфоны, модемы, флэшки и прочая ерунда?
А книга снова в цене. И в большой цене! Чтобы ее найти, сталкерам зачастую на поверхности приходится жизнью своей рисковать. А библиотекари? Даже вспоминать страшно.
Книга — это не только духовная пища, но и грозное оружие в борьбе с врагами мировой революции. Когда фашисты в прошлом году на нашу станцию прорвались, что они первым делом сделали? Не к арсеналу двинули, не к продуктовым складам.
Сожгли архив товарища Москвина!
А ведь там были его речи, доклады, статьи, резолюции, письма, дневниковые записи... Пропала сокровищница словесной мудрости!
Хорошо, что типографское дело потихоньку развивается. Взять, к примеру, «Краткий курс истории Коммунистической Партии Московского Метрополитена» — тот, что в твердом зеленом переплете. Настольная книга каждого настоящего коммуниста! Руководство к действию! Это вам не глупые детективы и стивены кинги, которые появились у нас в последние годы существования Союза. Шлюзы открылись — мутный поток хлынул в страну.
А еще мне не нравилось, когда после распада СССР в метро все стены заляпали похабными плакатами — рекламой. Девки голые, черепахи, коты с дурными глазищами, мужики, на баб похожие... Разве об этом мечтали первые метростроевцы? Гадость, одним словом!
Реклама обходится очень дорого, особенно если ваша жена умеет читать. Смешно? Это шутка такая.
Ха-ха.
Зато теперь посмотришь на Площадь Революции — душа радуется.
Вокруг кумачовые знамена, транспаранты. Попрошаек и тунеядцев за двухсотый метр выдворили, стены от копоти очистили, пол от грязи отскребли. Красота!
На нашу станцию теперь даже с соседних веток на экскурсии ездят. Наши экскурсоводы, девушки-комсомолки, хорошо поставленным голосом: «Третьего октября тысяча девятьсот тридцать первого года Постановлением Совета Народных Комиссаров РСФСР был организован Московский метрострой. Первая очередь Московского метрополитена от станции Сокольники до Парка культуры, была открыта для москвичей уже пятнадцатого мая тысяча девятьсот тридцать пятого года, а в настоящее время в Москве построен целый подземный город. Трудом не одного поколения замечательных рабочих, инженеров, архитекторов и художников создан Московский метрополитен. За заслуги в строительстве метрополитена Московский метрострой награжден орденами Ленина, Октябрьской Революции, Трудового Красного Знамени и Дружбы народов...» Тут выходят пионеры в белых рубашках и красных галстуках. Выстраиваются красивым полукругом и «Москву лирическую» как зарядят:

Под землею веянье ветров,
Площадь Революции. Метро.
Круглые сияют абажуры.
Бронзовые высятся фигуры.
В бескозырке с Балтики братишка,
С Красной Пресни токарь-ветеран,
Девушка с винтовкою и книжкой,
Хлебороб — сибирский партизан.
Дни и ночи, месяцы и годы
Подпирают каменные своды,
А над ними — высоко — Москва.
В скверах пробивается трава.
Светят звезды алые Кремля.
Белым пухом сыплют тополя...
На плечах покоится земля!

У многих гостей станции в этот момент даже слезы выступают. Пробирает до дрожи!
Лично я строчки про «звезды алые Кремля» убрал бы. Слышали про них? Вот и я о том же. Про траву и пух тоже можно было бы кое-что подправить. Фауна и флора наверху такая, увидишь — три недели спать не будешь.
Что-то я отвлекся.
Так вот, пионеры слезу вышибли, а затем экскурсовод, в точном соответствии с секретной директивой товарища Москвина, добавляет: «У Коммунистической Партии Московского Метрополитена имени Владимира Ильича Ленина имеются четкие перспективы на дальнейшее социально-экономическое развитие и процветание Красной линии».
Товарищ Москвин — это глыба.
Гений!
Титан!
Вождь!
Сейчас, конечно, нам тяжело...
Трудно... Понимаю... Однако это не значит, что мы отказались от своей светлой мечты. Просто строительство коммунизма временно откладывается.
Вот только не понимаю, дорогой товарищ, как же так случилось, что враг, которому мы в сорок пятом хребет сломали, оказался у наших ворот, как Чеховская — Пушкинская — Тверская оказались в руках у фашистов? Огненный смерч войны, обрушившийся на метро, стал испытанием для всех жителей Красной линии. Не просто сила столкнулась с другой силой — в спор вступили две морали: коммунистическая и фашистская.
У нас на Красной линии в победу коммунизма верят все, от пионера и до пенсионера. Но чтобы приступить к строительству идеального общества, всему миру пришлось пройти очищение огнем.
Вы ведь, наверное, помните, что незадолго до Катастрофы в Москве несколько раз объявлялась учебная тревога. Отрабатывались действия работников метро по снятию и подаче напряжения, расстановке составов на станциях, по приему и размещению населения. На учениях все было гладко, а когда все завертелось... Эх...
Уже пятнадцать минут жду, а его все нет.
Что?
Одного товарища жду. Погиб смертью храбрых в неравном бою с врагами. Проявил бдительность и не пропустил гидру мировой контрреволюции дальше двухсотого метра. Отстреливался до последнего патрона, а затем подорвал себя гранатой. Погиб, конечно, но с собой семь нациков забрал.

Велик от Земли до Сатурна предел,
Невежество в нем я осилить хотел.
Я тайн разгадал в этом мире немало,
А смерти загадку, увы, — не сумел.

Нет, ну что вы! Какой из меня поэт? Это Ибн-Сина.
И должен я проводить нашего героя в его последний путь, прямиком до председателя Небесного Совета Народных Комиссаров. Это вам не какой-нибудь загробный обуржуазившийся мирок, а наш, революционный рай.
Так это вы и есть? Тогда у вас должен быть мандат, заверенный товарищем Портнягиным.
Так... мандат выдан... печать... дата...
Документик в полном порядке.
Нет, здесь близко. Сейчас выйдем со станции, и я вас провожу до портала.
Нет, ничего необычного, просто небольшая дверь. Никаких перемещений во времени и пространстве. Это все сказки буржуазных фантастов.
Вы готовы?
Мухтар, к ноге!
В путь, дорогой товарищ!

Сергей Шивков
«НАРОДНЫЙ ОПОЛЧЕНЕЦ»

—   Ну, за удачное возвращение из рейда, мужики, — Грин, командир группы сталкеров, поднял кружку.
Все дружно чокнулись, выпили. Закусили, потом еще уговорили по кружке сивухи. Некоторое время в палатке, где жили сталкеры, была тишина, только ложки стучали по тарелкам.
—   Командир, ты группу ведешь, словно у тебя в голове навигатор стоит, — прервав молчание, восхищенно сказал Ячмень, самый молодой в группе. — Ни в одном туннеле не сбились, а на поверхности как по проспекту домой шагали.
—   Я, боец, и без навигатора неплохо обхожусь, — усмехнулся в пышные усы Грин. — До войны восемнадцать годков в метро оттрубил, да и после Катастрофы побродил немало. Так что, юноша, вся карта у меня в голове. Знаю и тропки заветные, как мимо вражеских кордонов проскочить, и слова волшебные, чтобы от мутанта отбрехаться.
—   А привидения встречать доводилось? — поинтересовался у командира Ячмень.
—   Привидение привидению рознь, — авторитетно заявил Дрозд, блеснув в полумраке слабо освещенной палатки стеклами очков. — Вот, к примеру, те, что на Кольцевой ветке обитают, появились еще до Катастрофы, когда на строительстве метро использовался труд заключенных. От тел умерших избавлялись эконом-вариантом: замуровывали их в стены туннелей. Или сбрасывали в вентиляционные шахты.
—   Врагу такой смерти не пожелаешь, — поежился Ячмень.
—   Еще есть Черный Обходчик, — развил тему крепыш Танкист. — Был он сотрудником метрополитена, отпахал там всю жизнь. Не захотел расставаться с подземкой и после смерти, поэтому навеки здесь поселился.
—   Понятно, понятно, — усмехнулся Ячмень. — Одна баба что-то сказала, один мужик что-то видел...
—   Ты не прав, молодой, — покачал плешивой головой Бизон. — Я вот до Катастрофы был весь из себя курчавый такой пацанчик. А как девок из Пруда Утопленниц своими глазами увидел — за ночь поседел, а потом и вовсе волос у меня из башки полез, что шерсть с овцы.
—   Каких таких девок? — заинтересовался молодой сталкер.
—   Я тогда еще у коммунистов на Красносельской жил, — неторопливо повел рассказ Бизон. — Однажды так получилось, что домой один со смены возвращался. Все раньше ушли, а я немного задержался. Понятно, сонный, уставший. Глаза разул — невдалеке девки в хороводе кружатся.
В ту пору товарища Москвина на станции с инспекцией ждали, я и подумал, что это бабы номер самодеятельности репетируют. Сарафаны на них, ленты в косы заплетены. А я смотрю, волос у баб густой, длинный. У нас в метро такой редко увидишь, да и комсомолки по моде все больше коротко стригутся. Присмотрелся, а девки эти мокрые насквозь, с подолов у них вода капает, а на полу следы от босых ног. Что за ерунда, думаю?
Подхожу еще ближе, всматриваюсь. И вижу, бабы все такие аппетитные, из себя видные. Брови густые, щеки румяные, губы красные, сочные. Одна в мою сторону лицо повернула, а вместо глаз — пустота! Присмотрелся — и остальные тоже без глаз. Как домой добрался — вообще не помню. Всю ночь уснуть не мог. А утром встал, в зеркало посмотрел — весь седой.
—   И что это за девки такие были? — спросил Ячмень.
—   Был у нас на станции один старичок-профессор, так он мне потом объяснил, что на месте станции в старину пруд был. В июне, на Ивана Купалу, язычники возле него праздники свои проводили. И во время этих праздников самых красивых девушек в этом пруду топили. А тогда как раз июнь был. Через некоторое время я от коммунистов сбежал, но слышал, что и до сих пор летом на станции бабы из Пруда Утопленниц выходят и хороводы водят.
—   А еще легенда есть про поезд-призрак, — вставил свои пять копеек Слон. — Мужики рассказывали, будто раз в месяц поздно вечером на станциях Кольцевой ветки появляется пустой состав. Останавливается на каждой станции, несколько минут стоит с закрытыми дверями, а затем скрывается в туннеле. И перевозит этот поезд-призрак души умерших. Но иногда двери поезда открываются, ничего не подозревающие люди заходят в вагоны...
—   А дальше что? — спросил нетерпеливо Ячмень.
—   А ничего, — усмехнулся Слон. — Как зайдет человек в вагон этого поезда — и в мире живых его больше никто никогда не видит.
—   Поезд-призрак? — усмехнулся в прокуренные усы Грин. — Детские сказки. А слышали вы про то, как наш Костыль на «Народном ополченце» в прошлом году прокатился?
Ячмень посмотрел на сталкера, флегматично ковырявшего ложкой в тарелке с кашей и в разговоре участия не принимавшего.
—   Нет, не слышал, — отрицательно покачал головой Ячмень.
—   Костыль, расскажи пацану историю. Ему интересно будет, да и мы с удовольствием еще раз послушаем.

* * *

—   Молодой человек, молодой человек, с вами все в порядке?
Кто-то хлопал Костыля по щекам, пытаясь привести его в чувство.
Сталкер поморщился от боли, сделал над собой неимоверное усилие и открыл глаза.
Над ним склонился благообразного вида седенький старичок с седенькой же аккуратной бородкой клинышком и в очках. Одет он был для Метро странным образом: белоснежная рубашка с бабочкой и костюм-тройка коричневого цвета. На голове незнакомца сидел, лихо сдвинутый набок, черный бархатный берет. В левой руке он держал палисандровую трость, а правой энергично хлестал сталкера по щекам.
—   Довольно, — простонал Костыль и отвел его руку в сторону. — Попрошу без фанатизма, а то вы мне последние мозги выбьете.
Он сел, морщась от боли. Перед глазами все вокруг кружилось и плыло. Сталкер обхватил голову руками и застонал. Над левым виском пальцы нащупали отверстие. На волосах была запекшаяся кровь.
—   Где я? — спросил сталкер старика.
—   Добро пожаловать на борт «Народного ополченца», — торжественно произнес старик. — Самого быстрого и комфортабельного поезда столичной подземки.
Оглядевшись по сторонам, Костыль увидел, что действительно находится в вагоне. На лавках сидели и лежали люди. Двое типов в кепках и с папиросками в зубах азартно резались в карты. Белобрысый мальчишка с пионерским галстуком что-то увлеченно вырезал перочинным ножом на спинке сиденья, щеголевато одетый мужчина уткнулся в «Советский спорт». Какая-то молодая женщина в черном платке с отрешенным взглядом стояла у дверей вагона, раскачивалась из стороны в сторону в такт движения поезда и что-то беззвучно шептала. Мерно стучали колеса, за окнами мелькали редкие огни.
—   Что за ерунда? — пробормотал сталкер. — Какой поезд?
—   Молодой человек, — терпеливо начал объяснять старичок, — да будет вам известно, что в столичном метрополитене ходит восемь именных поездов: «Курская дуга», «Народный ополченец», «Акварель», «Сокольники», «Читающая Москва»...
—   Стоп, стоп, стоп! — замотал головой Костыль. — Это, без сомнения, очень интересная информация. Дуга, ополченец, Москва, гуашь....
—   «Акварель», — обиженно поправил его старик.
—   Пусть будет акварель, — согласно кивнул Костыль. — Только как могут в метро ходить поезда, если после Катастрофы они все стоят на приколе?
—   Но ведь сейчас вы находитесь в поезде, а поезд движется, — раздался рядом приятный женский голос с легкой укоризной в голосе.
Таким тоном разговаривают с маленькими детьми, когда объясняют им прописные истины: спички — это не игрушка, Волга впадает в Каспийское море, Земля вращается вокруг Солнца, Лондон — столица Великобритании. Интересно, а в Лондоне выжил кто-нибудь после Катаклизма? Теоретически, если там есть метро, то должен же кто-то и там остаться в живых?..
Костыль поднял голову и увидел, что перед ним стоит молодая зеленоглазая женщина в комбинезоне цвета хаки, под которым угадывались довольно аппетитные формы.
—   Яков Соломонович, помогите нашему гостю встать, — обратилась женщина к старичку.
—   Вашу руку, сударь, — протянул тот сталкеру свою сухонькую ладошку. — Позвольте, я помогу вам подняться.
Костыль протянул руку, старик поднапрягся и помог сталкеру встать.
—   Как я сюда попал? — прохрипел, облизнув пересохшие губы, мужчина.
Женщина приблизилась вплотную к сталкеру и, едва коснувшись губами его уха, прошептала:
—   А вы напрягитесь, вспомните, где вы были и что делали до того момента, как очутились здесь?
В памяти всплыла картина боя...
Стигматы, уничтожив охрану блокпоста, ворвались на Таганскую.
Паника, выстрелы, крики женщин и детей.
Кровь, кровь...
Костыль с автоматом в руках стоит на платформе.
Рядом Птах, Диля, Секира, Крот, кто-то еще...
Стигматы берут горстку оставшихся в живых в плотное кольцо.
Патроны закончились. Началась рукопашная...
Вот на него бросается мутант, из ладони у него выскакивает что-то похожее на стилет, способный одним ударом пробить череп.
Затем — темнота...
—   Я умер? — потрясенно спросил сталкер, глядя на своих собеседников.
Старичок ничего не ответил, лишь скорбно потупил взгляд.
—   И вы... тоже мертвы?
—   Увы, — развел руками старичок, — с той лишь разницей, что это произошло гораздо раньше, на станции Воробьёвы горы. Одним, как потом выяснилось, не очень прекрасным ноябрьским утром пятьдесят седьмого года я шел читать студентам лекцию по истории средневековой Европы. Толпа подхватила меня и столкнула с перрона. В общем, глупая и весьма нелепая смерть.
—   А вы? — повернул голову Костыль к женщине.
Та вместо ответа надула свои довольно милые пухлые губки и, обратившись к старичку, капризно произнесла:
—   Яков Соломонович, почему вы до сих пор не представили меня молодому человеку?
Историк, извиняясь, приложил руку к своей груди, слегка склонил голову, а затем несколько напыщенно произнес:
—   Молодой человек, позвольте представить вам самую обворожительную девушку поезда «Народный ополченец»... Нет, что там поезда! Самую обворожительную девушку всего столичного метрополитена, не побоюсь этого слова! Пани Ядвига Ольшанская!
Женщина протянула сталкеру свою ладошку-лодочку. Тот осторожно пожал ее хрупкую и очень холодную ладонь, тоже представился:
—   Костыль. Для друзей Константин или просто Костя.
Ядвига положила руку ему на грудь и, глядя снизу вверх, с придыханием спросила:
—   Костя, мы ведь друзья?
—   Друзья, — кивнул тот, не в силах оторвать взгляда от ее изумрудных глаз.
Стоявший рядом старичок только крякнул.
—   Мы столько времени уже едем, а пока не было ни одной остановки, — пробормотал Костыль. — Вам это не кажется странным?
Яков Соломонович поправил на переносице очки и хорошо поставленным лекторским голосом произнес:
—   Насколько мне помнится, один километр восемьсот метров — таково среднее расстояние между станциями в столичном метрополитене. В Москве самый короткий перегон находится между станциями Деловой центр и Международная: его длина чуть менее полукилометра. Три с половиной километра — такова протяженность самого длинного перегона московского метро Текстильщики — Волгоградский проспект.
—   Яков Соломонович у нас ходячая энциклопедия, — с заговорщицким видом произнесла Ядвига. — Все он знает, на все вопросы у него есть ответы.
Польщенный историк зажмурился от удовольствия и стал похож на старого кота, досыта наевшегося сметаны.
Затем он взял с лавки черный кожаный портфель, покопался в нем и извлек толстую папку, которую протянул Ядвиге. Та принялась ее читать, шумно перелистывая страницы, тяжело вздыхая и время от времени кидая на сталкера укоризненные взгляды.
—   Личное дело раба Божьего? — не удержался Костыль.
—   Можно и так сказать, — миролюбиво согласился старик.
—   И много за мной грехов числится?
—   Не без того, — уклончиво ответил Яков Соломонович. — Человек по своей природе грешен и слаб духом, падок на все отвратное. А уж в наших условиях...
—   И что теперь меня ждет? Ад и раскаленные сковородки? Стигматы, крысы, рахны? Или приятное общество круглоголовых?
В это время Ядвига, нахмурившись, ткнула пальцем в одну из страниц:
—   Яков Соломонович, как это прикажете понимать?
Старик прочитал что-то на листе, растерянно поднял глаза на сталкера, затем снова уткнулся в лист бумаги.
—   Голубушка, — залебезил он перед женщиной, — сам не пойму... Да как же так... Ни сном, ни духом... Досадное недоразумение...
Ядвига захлопнула папку, недобро посмотрела на старика:
—   Мальчики, я на время вас покину.
С этими словами она развернулась и пошла в сторону соседнего вагона.
Яков Соломонович проводил ее взглядом и сказал:
—   Самая красивая девушка поезда «Народный ополченец». Хотя лично мне больше нравится поезд «Акварель». Он ходит по синей Арбатско-Покровской ветке и знаменит тем, что в вагонах висят картины...
—   Кто она? — перебил сталкер историка.
Тот, опершись на трость, вздохнул:
—   На поезде Ядвига появилась раньше меня. Жила в начале прошлого века. У нее польские корни. Любит поэзию. Знает языки. Помнится, рассказывала мне, что в девятьсот седьмом году тиражом в триста экземпляров вышел в свет ее поэтический сборник «Серебристый ландыш». Насколько я понял, ее мужем был то ли граф, то ли князь. Словом, голубая кровь. Случилась у них какая-то темная история с ревностью, выяснением отношений. Закончилось все тем, что муж в состоянии аффекта ее застрелил. Четыре пули прямо в сердце. Вот так...
—   Да ладно! — воскликнул Костыль. — В начале прошлого века метро в Москве еще не было!
—   Ну и что, — склонил набок свою седенькую головку Яков Соломонович. — Например, Сокол и Преображенская площадь были построены на месте кладбищ или рядом с ними. Потревожили при строительстве души покойников, вот некоторые из них и подались в метро. Здесь такие экземпляры можно повстречать, доложу я вам!
В это время поезд замедлил ход и остановился на какой-то станции. Двери распахнулись. Женщина в черном платке шагнула на перрон. На станции словно кто-то невидимый разом задул все факелы, закрепленные на колоннах. Наступила непроглядная темень, раздался чей-то пронзительный душераздирающий крик, от которого у сталкера все похолодело внутри. Двери закрылись, и «Народный ополченец» двинулся дальше.
—   Что это было? — спросил Костыль у старика.
—   Пришло ее время, — ответил Яков Соломонович. — Мы ведь здесь не вечно, это просто перевалочный пункт. Только одних сразу забирают, а другие, как я, чуть ли не по сто лет катаются. Бывает, что и с одного поезда на другой пересаживают. Здесь все так сложно, так забюрократизировано. Просто сил нет. Художник или музыкант? На «Акварель», батенька, на «Акварель»! Писатель? На «Читающую Москву» извольте. Воин? К нам, на «Народный ополченец»!
—   А вы разве воин, Яков Соломонович?
—   Молодой человек, — приосанился старик, — в ваши годы я в гражданскую войну шашкой славно помахал, а осенью сорок первого под Москвой в ополчении повоевать успел.
Яков Соломонович засунул руку в жилетный карман, выудил оттуда серебряные часы-луковицу на цепочке, открыл крышку и покачал головой:
—   Простите, Константин, но я вынужден вас покинуть. В соседнем вагоне меня ждет один мой давний знакомый. У нас с ним в это время партия в шахматы.
Церемонно откланявшись, историк удалился.
Костыль окинул вагон взглядом, нашел свободное место и сел. Закрыл глаза и задремал под мерный ход поезда.
—   Костя, проснись, — кто-то затряс его за плечо.
Сталкер открыл глаза. Перед ним стояла Ядвига.
—   Привет, любительница поэзии, — улыбнулся ей Костыль.
—   Профессор тебе и про это успел рассказать?
—   Успел, — кивнул сталкер. — Надеюсь, ты его за это не высадишь раньше времени?
—   Не волнуйся, не высажу, — покачала Ядвига головой. — По правде сказать, он здесь самый адекватный пассажир. Мне без него будет скучно и одиноко. Впрочем, как и без тебя.
—   А я тут при чем?
—   Ты даже не представляешь, сколько инстанций приходится пройти, чтобы заполучить нового пассажира на поезд. А теперь вдруг выясняется, что твое время еще не пришло, и тебя возвращают в мир живых. Произошла какая-то нелепая ошибка. Я пришла проститься.
С этими словами Ядвига поставила рядом со сталкером рюкзак и протянула ему новенький «АК-103».
—   Что это? — спросил Костыль.
—   В рюкзаке патроны, гранаты, нож, фонарь, еще кое-что по мелочи собрала. Тебе это пригодится. Не могу же я тебя отпустить с пустыми руками, ведь ты не на прогулку отправляешься. Да, на самом дне рюкзака найдешь мой сборник. «Серебристый ландыш». Читай, вспоминай меня иногда.
Поезд стал замедлять ход.
—   Твоя станция, — произнесла дрогнувшим голосом Ядвига. — Тебе на выход.
Мужчина встал, закинул за спину рюкзак, взял в руки «калаш».
—   Спасибо тебе, — сказал он, пожав руку зеленоглазой поэтессе. — Спасибо за все. Передавай привет профессору.
—   Обязательно передам. Удачи тебе, Костя. И... я буду ждать тебя.
Сталкер кивнул на прощанье, снял с предохранителя автомат, передернул затвор и шагнул на залитый кровью гранит станции.

* * *

—   Вот это сказочка, — засмеялся Ячмень. — Костыль, тебе можно хоть сейчас прямым ходом в Полис отправляться. Там яйцеголовые за такую байку не меньше десяти рожков тебе отстегнут.
Костыль пожал плечами, молча встал, бросил Грину:
—   Пойду, командир, воздухом подышу.
Дрозд почесал небритый подбородок и с укоризной обратился к молодому:
—   И вот чего ты, Ячмень, хорошего человека обидел?
—   А чего он сидит тут и нам по ушам ездит? Какой-то историк, Ядвига эта, поезд...
—   Напрасно ты так, юноша, — покачал головой Грин. — Костыль не с нашей станции. Мы по своим каналам пробили и выяснили, что действительно служил он на Таганской. И полезли на них мутанты с Крестьянской заставы. А у нас, на Проспекте Мира, в это же время заварушка началась с товарищами товарища Москвина. Туннель между нами и Новослободской взорвали, на Проспекте мясорубка началась: с одной стороны наш блокпост, с другой — красный кордон. Отступать некуда. Позади завал, наверху Москва. И вот прямо во время боя Костыль появляется. У нас к тому времени боеприпасы на исходе, а тут он откуда ни возьмись. С полным рюкзаком патронов и гранатами. Благодаря ему только и отбились. Да и сам он в бою показал себя настоящим мужиком. Так что, с какой стороны ни крути, выходит, если бы не он — лежать бы нам всем в том туннеле и крыс кормить. Вот так, малой...
—   А еще вот, полюбопытствуй, — Грин достал из своего рюкзака и протянул небольшую книжку.
—   «Ядвига Ольшанская. Серебристый ландыш», — прочитал парень на обложке и заглянул внутрь книги. — Москва, тысяча девятьсот седьмой год...
—   Вот так-то, брателло, — усмехнулся Слон. — Это Метро, радиоактивный филиал ада на грешной земле. Здесь и не такое случается.

Денис Дубровин
ЗЕРКАЛО АБСОЛЮТА

В небольшую комнату вползают сумерки. Осторожными котятами прячутся в углах, выглядывают любопытно, но не хотят приближаться к маленькой кроватке, возле которой сидит женщина, устало сложившая руки на коленях. На лице ее — рыжий отсвет от небольшой лампадки, внутри которой трепещет живой огонек.
Так было всегда и так будет. По стенам неспешно бродят причудливые загадочные тени, за окном шумит дождь и ветер хлещет мокрыми плетьми по ветвям. Слышно, как где-то далеко перекликаются неведомые звери. Мать сидит возле постели своего ребенка, укутывает его теплым дремотным покрывалом. Голос ее мягок, нетороплив.
—   Мам, а расскажи про Зеркало, — просит мальчик. Невесомые пушистые волосы растрепались, прикрыли глаза.
—   Я ведь совсем недавно рассказывала тебе эту историю, — ласково улыбается женщина, но в тихих ее словах прячется крупица печали, совсем маленькая и где-то очень глубоко.
—   Ну, пожалуйста, ма-а-ам...
—   Хорошо-хорошо, милый. — Мягкие руки тем временем подтыкают одеяло, взгляд светло-голубых глаз поднимается к темному деревянному потолку. — Тогда слушай. Все это произошло много лет назад, когда тебя еще не было. В Городе, в глубинах Лабиринта жил один человек силы небывалой. И был он сталкер — не сталкер, книжник — не книжник... и того, и другого понемногу. И прозывали его Штурманом...

* * *

Хмурое серое утро. Под землей темно, тусклые маломощные лампочки накладывали на стены все оттенки плохо заваренного чая, в захламленных углах и под столом прятался мрак. А все равно — серое. Жизнь серая, без положительных эмоций, и люди такие же. Одинаковые.
Я сбросил ноги с койки, растрепал изрядно отросшую шевелюру. Небольшая диагностика: в голове назойливо постукивают микроскопические молоточки, глотка словно присыпана песком, а на голову кто-то бессовестный свалил мешки с землей. Похмелье? Если бы... Работа, будь она неладна. До скольки же я вчера засиделся?
—   Штурман! — требовательно заорал кто-то снаружи моей клетушки. Дверь заходила ходуном: нежданный посетитель остервенело дергал ручку, будто щеколда могла передумать и открыться. — Пришли к тебе! Открывай!
—   Вот это поворот, — пробормотал я, поднимаясь. Пришли. Ко мне. И, судя по тому, как надрывается Петрович, гости ему приплатили. Два шага от койки до двери. Немыслимая роскошь по нынешним временам.
—   Штур... — Старик замолчал на полуслове, захлопал глазами, стоило мне распахнуть створку. — Тут это... К тебе, короче.
И посторонился, отступая в полумрак коридора. Зато вместо него, освещенная тусклым светом лампочки из моей кельи, обрисовалась новая фигура. Должен заметить, весьма примечательная. Мужчина, в два метра ростом, не сказать, что здоровяк, но очень жилистый, вызывающий ассоциации со стальным тросом. Знаю я таких ребят, в драке они куда опаснее мускулистых крепышей вроде Тарана. Но не этим примечателен был визитер, а своими прямыми седыми волосами, очень бледной, почти белоснежной кожей и неподъемным взглядом антрацитово-черных глаз. Узкие серые губы с опущенными вниз уголками дополняли образ.
—   Штурман, я полагаю? — негромкий шелестящий голос, но слова слышны очень отчетливо.
—   Надо думать, — буркнул я, приваливаясь плечом к косяку и скрещивая руки на груди. Очень уж неуютно я себя чувствовал в обществе этого человека. — Чем обязан?
—   У нас к вам дело.
—   У вас?
—   У меня и моих спутников, — неторопливый жест за спину, где в полумраке виднелась пара силуэтов. — Позволите пройти?
—   Боюсь, что нет. Слишком много всего навалилось, знаете ли. — Я медленно отступил, закрывая одновременно дверь. — Вот честное слово, и рад бы, но вы поймите: еще у трех групп маршрут не проложен, а Игнатюк мне уже талдычит: «У меня тут ребятки в поход собрались, ты уж проводи их, Штурман». А Штурману тому хоть зашейся. Так что никаких...
—   Долг Корнету.
Я замер. Существовало единственное слово, способное меня остановить, и оно прозвучало. Корнет. Что же случилось, если он решил вспомнить о своем должнике? Хотя это скорее не долг, а нечто гораздо большее. Если бы незнакомец сейчас пожелал забрать все мое имущество, я бы еще и тайник в углу ему показал, и донести добытое помог. В словах его я не сомневался. Посторонний ни за что не узнал бы этой простой, по сути, фразы. Враг — тем более.
Отойдя от открытой двери, я опустился на стул и выжидающе посмотрел на гостя. Он удовлетворенно кивнул и шагнул внутрь, пригнувшись в дверном проеме. Следом за нежданным визитером в помещении появилось еще два во всех отношениях примечательных персонажа. Девочка лет двенадцати с короткими растрепанными волосами и робкой улыбкой бледных губ. Одета неброско: в заношенный, перешитый под нужный размер камуфляж и разбитые кроссовки. Она коротко кивнула и опустилась на мое разворошенное ложе — ввиду отсутствия в комнате другой мебели, за исключением стола.
Следом за девочкой вошла еще одна незнакомка. Юная, с аккуратной прической, неуместной в загаженном подземелье, и лучистыми, пронзительно-яркими синими глазищами, которые, казалось, сделали тесную келью немного светлее. Тщательно подогнанный черный комбинезон плотно обтянул ладную фигурку, за голенищем высокого сапога — рукоять боевого ножа.
Словом, пожелать мне доброго утра явилась та еще компания. Я притворил дверь, прислонился к ней спиной и вопросительно глянул на мужчину.
—   Называй меня Эфесом, — короткий кивок, долженствующий означать поклон, и ответ на мой внимательный долгий взгляд: — Раньше прозывали иначе, но это уже неважно. Мои спутницы: Елизавета и Юлия.
Значит, девушку зовут Юлей... Красивое имя, но пока мне ничего не говорит, хотя с ее незаурядной внешностью затеряться в питерском метро — дело довольно хлопотное.
—   Штурман, наше дело не терпит отлагательств. Счет идет даже не на дни. — Красавица шагнула к столу, поворошила разбросанные бумаги и выудила на свет подробную карту города. Я молчал, окаменев от такой наглости. — Вот. Особняк Брусницыных. Проводи нас туда и считай свой долг перед Корнетом исполненным.
—   Невозможно, — даже не взглянув на карту, ответил я, поскольку прекрасно знал нужную часть города. — Путь туда лежит через территорию Альянса. Я уже молчу о том, что творится на поверхности. Да там живности — тьма, залив же рядом. Думаете, народ просто так Приморскую оставил?
—   Это мои трудности, — холодно ответил Эфес. — Твое дело — показать дорогу.
—   Там же одни развалины, Смоленское кладбище недалеко, на нем вообще какая-то чертовщина происходит. Вдобавок Королева... Нет, давайте-ка лучше за КАД прогуляемся. Все равно помирать, но так хоть мир посмотрим.
—   Долг Корнету, — настойчиво повторила девушка, переглянулась с Лизой и Эфесом и добавила: — И два цинка сверху.
—   Но...
—   И Атлас, Штурман. Атлас Навигатора.
—   Вот это поворот...
Грохот камней, с которым рушился мост, ведущий назад, похоже, услышал только я.

* * *

—   Ма-ам...
—   Да, милый?
—   А почему Штурмана звали именно так?
—   Он маршруты составлял. Из кучи слухов выуживал правдивые и на их основе прокладывал дорогу. — Женщина сосредоточенно хмурится. — Со всего города сведения собирал о том, что наверху происходит. И зваться бы ему Картографом, вот только все дороги он на память знал и на бумагу их практически не переносил. Только по заказу.
—   А каким он был?
—   Штурман-то? Сильным был. Справедливым. И... веселым.

* * *

Замерзший город зябко кутался в плотный туман, будто в пушистый оренбургский платок. Осыпающиеся дома превратились в темные силуэты, отступив от дороги, укрывшись в зыбком мареве. Серость нового мира упорно не желала отставать от меня, выбравшись из подземелья следом за нашей небольшой группой. Водяная хмарь оседала на панорамном стекле противогаза маленькими прозрачными точками, собиралась в капли, и в какой-то момент скатывалась вниз, оставляя за собой неровную пунктирную дорожку. Я тряхнул головой, разбрасывая брызги, и огляделся.
Тихое утро ранней осени. Остались позади туннели и коллекторы, блокпосты Альянса и тихие шепотки в углу. Мои спутники явно не знали нужды. Пересыпались из ладони в ладонь патроны и антибиотики, и вот я уже примеряю дорогущее обмундирование, щелкаю затвором новенького, в оружейном масле АК. А потом — звяканье латуни, глаза, отведенные в сторону, торопливый росчерк на неровно оторванной бумаге. Людям не свойственно меняться, а взятка существует в этом несовершенном мире куда дольше любой из империй — и прошлых, и нынешних. Поэтому Эфес шагал широко, голову не опускал и оружие не прятал. Потертый приклад автоматической винтовки незнакомой мне конструкции красноречиво выглядывал из-за его плеча.
На Василеостровской поднялись наверх, обойдясь даже без мзды охранникам. Правильно, какое им дело до сумасшедших, лезущих в холодные объятия смерти. Дама она распутная, без внимания своего никого не оставит. Мои спутники молча ждали указаний.
—   Пойдем по Большому, — я фыркнул, оценив двусмысленность фразы. — В смысле проспекту. Первый поворот на Косую линию пропустим, там завал нехороший, попадем на нее через Двадцать шестую. Она хоть тоже обломками засыпана, но дворами пробраться, в принципе, реально. Ну, а потом по Косой до Кожевенной, а там уже и ваш особняк. Что вы там забыли, кстати?
—   Об этом — после, — холодно, будто в сугроб окунул, ответил Эфес. — Ты так уверенно говоришь, даже не глядя на карту...
—   Что это сразу не глядя? Карта у меня тут, — объяснил я, стукнув пальцем по резине противогаза. — Ладно, двинули. Эфес, тут места еще тихие, так что ты не пали зря, если вдруг из тумана услышишь чего.
Наш охранник не удостоил меня ответом. Смерил только равнодушным взглядом и зашагал вперед — плавно, уверенно и в то же время равномерно, как автомат. Я пригляделся, но заводного ключа в спине этого невероятного человека так и не обнаружил.
Дорога через город напоминала путешествие от станции к станции, вот только стены туннеля были матово-белыми, да возникали постоянно из молочного марева нелепые силуэты странно перекрученных автомобильных каркасов. Асфальт змеился трещинами и был завален всяческим мусором, начиная от выгоревших на солнце бумажных оберток и заканчивая ободранными холодильниками, вытащенными неизвестными из ближайших магазинов.
Вокруг постоянно что-то пощелкивало и брякало. Медленно оседали на вспученный асфальт усталые здания. Слишком неторопливо, чтобы можно было заметить это невооруженным глазом, но неумолимо, как смерть от удушья. Я знал, что очень часто где-то в городе то одно здание, то другое тяжело опускалось, стеснительно прячась в клубах поднявшейся пыли. Время бродило по улицам разрушенного мегаполиса, касалось ледяными пальцами опор, истачивало казавшийся вечным металл. Говорят, его можно встретить, если не повезет. Время похоже на сутулого слепого старика с обтрепанной повязкой на глазах. Оно бесстрастно и равнодушно. У него еще все впереди, и прокатившаяся по планете война — не более чем короткий обрывок тревожного предутреннего сна.
Справа что-то зашуршало, будто некий великан пересыпал песок из ладони в ладонь. Донеслось неприятное поскрипывание, что-то звонко треснуло. Эфес одним змеиным движением сместился в сторону, прижал к плечу приклад, но стрелять не спешил. Редкая выдержка для людей его профессии.
—   Все верно, — едва слышно одобрил я. — Стоим тихо и не шевелимся, тогда она пройдет мимо.
—   Кто «она»? — спросила Юлия. Я почувствовал, что в мою руку вцепились маленькие, но очень цепкие пальчики Лизаветы. А я, признаться, уже и забыл об ее присутствии.
—   Медная Королева. Или, проще говоря, сколопендра. Не представляю, откуда она взялась в этих широтах. Разве что из чьего-то аквариума, неважно. Если не дергаться и уж тем более не стрелять, она пройдет мимо.
Меж тем туман всколыхнулся. Заскрипел протяжно потревоженный кузов автомобиля, раздался дробный металлический стук. Со своего места я мог видеть, как, едва различимое в зыбком мареве, движется бесконечно длинное тело. Королева не ползла прямо, движения ее были хаотичны и непредсказуемы. Ножки ядовито-желтого цвета постукивали по асфальту, скребли иногда рыжий панцирь многосегментарного тела, мокрого от осевшей влаги. Эфес замер каменным изваянием, никак не отреагировав, даже когда один из усиков ткнулся ему в плечо.
Туман мешал разглядеть чудовище. Два цвета: рыжий и желтый слились в один, напоминающий ржу на фермах давно прогнивших Петербургских мостов. Поскрипывал хитин и шелестели бесконечные лапки. Совершив сложный кульбит, многоножка подобралась к покосившемуся фонарному столбу, обвилась вокруг него, взбираясь наверх. Железо застонало протяжно, но выдержало. Какое-то время насекомое висело неподвижно, только усы шевелились. Внезапно, неестественно изогнувшись, мутант рухнул на землю, кувыркнулся, переворачиваясь, и проворно засеменил к осыпающимся домам. Тварь словно втекла в один из оконных проемов, ловко цепляясь за стену здания. Мелькнули болтающиеся задние лапы-переростки, загрохотала мебель в брошенном жилище. Еще какое-то время гигантское насекомое ворочалось в квартире, но постепенно шум стал стихать и, в конце концов, исчез вовсе.
Выждав еще какое-то время, я сделал несколько шагов вперед, таща за собой вцепившуюся в меня Елизавету, и тронул Эфеса за плечо.
—   Все, можно идти.
Спокойный кивок, равнодушные угольно-черные глаза за противогазным плексигласом. Недавняя встреча со смертельно опасной тварью не произвела на него ровным счетом никакого впечатления. С тем же успехом можно было пугать осыпающуюся со стен окрестных домов штукатурку. Меня посетила мысль, что наш охранник свое уже отжил, и теперь только выполняет свой долг. Иногда я понимал его: рассчитаться и осесть где-нибудь в тихом уголке, если они еще существуют. Мечта-а...
—   Штурман, — к нам приблизилась Юля. — Мы двигаемся слишком медленно. Нужно спешить.
—   Спешка, знаете ли, при ловле блох хороша. Ну, или когда чужую жену... Простите, заговорился. Туман, изволите ли видеть. Уж полдень миновал, а он все тут.
Синеглазая красавица молчала. Но потом, совершенно неожиданно, звонко рассмеялась и махнула рукой.
—   С тобой невозможно разговаривать. Скажи только, когда мы будем в особняке.
—   Следующим утром, — и, встретив удивленный взгляд синих глаз, поспешно добавил: — Ну, пойми ты, нельзя на Косую сейчас соваться. Серые в это время охотятся. А под утро впадут в спячку, и в какую. Можно спокойно мимо них идти, не разбудишь. Что мы и проделаем.

* * *

—   Сказано — сделано. Увлек всех за собой Штурман, дорогу прокладывая. Вот не было миг назад ничего, только горы обломков или ямы бездонные. Но прошел там Штурман и остальных провел. Камней заветных коснется — и расползаются они в стороны: «Проходи, Штурман». К провалу темному подойдет — и затянется он: «Доброго пути, Штурман...»
—   Мам, а как он так делал?
—   Не знаю, дорогой. Это дар его был. А может, он просто любил этот огромный мертвый город. Всем сердцем любил. И тот отвечал ему взаимностью.

* * *

Свернув с Большого проспекта на Двадцать шестую линию и миновав перегородившую улицу гору обломков через канализационный коллектор, я подвел отряд к крепким металлическим воротам, перекрывшим вход во двор. Долгое отсутствие вылазок на поверхность неважно сказалось на моей подготовке. Двигаться по опустевшему мегаполису было очень тяжело, несмотря на наши с ним своеобразные взаимоотношения. Дорога, которая двадцать лет назад заняла бы от силы полчаса, сегодня отняла весь день. Разумеется, до темноты было еще далеко, но я и не собирался дожидаться сумерек. Не те места, не те обитатели.
В просветах меж толстыми прутьями, покрытыми облезлой черной краской, виднелся запущенный темный двор, расчерченный, словно штрихами, тонкими древесными стволами. В такой кустарник сунется разве что сумасшедший: стоит коснуться растений хотя бы вскользь, как наполненные ядом шипы в момент оставят от смельчака измочаленную красную тряпку. Если не знать дороги...
—   Теперь все идут за мной след в след, — строго сказал я, отодвигая засов и открывая ворота. — Это, для тех, кто в танке, не оборот речи, а самый настоящий приказ. И не только идите как я, но и двигайтесь так же.
Сказал — и первым нырнул в хитросплетение зарослей. Как там Шагал рассказывал? Память уже услужливо извлекла необходимую запись, выбрала нужный момент давно минувшего разговора. Сиплый голос звучал в сознании, объяснял дорогу к тайной лежке немногочисленных Василеостровских сталкеров. «От ворот на тридцать градусов левее. Ступай пригнувшись. Через три шага распрямись, еще шаг. Теперь перешагни лозу. Снова два шага, остановись. Направо на девяносто градусов. Двигайся приставным три с половиной метра. Теперь шаг назад...»
Большой проспект превратился в непролазные джунгли, и опасная часть этого вечно зеленого безумия пробралась во дворы. Цель моей странной затеи — бетонная коробка трансформаторной подстанции — была густо оплетена пожелтевшим к осени вьюном, отчего казалась покрытой рыжим мехом. Невозможный симбиоз двух видов растений, хотя кто его знает, ботаник из меня тот еще.
Ключ оказался именно там, где и говорил Шагал, смазанный замок открылся легко, и уютная темнота приняла усталых путников. Впрочем, хозяйка питерских подземелий недолго властвовала в тесном помещении. Щелкнула зажигалка, вспыхнуло пламя, жадно набросившись на загодя заготовленные дрова, потянулся дым в вытяжные отверстия, перекрытые фильтрами.
—   Все! — резюмировал я, стягивая опостылевшую маску противогаза. — Снимайте намордники, здесь чисто. Можно расслабиться и отдохнуть. И даже поесть.
—   Хорошее место, — произнес неожиданно Эфес. — Надежное. И проводник из тебя хороший. За всю дорогу ни одного выстрела.
Господи, мне показалось, или в его равнодушном взгляде мелькнуло уважение, а тонкие губы тронула одобрительная улыбка?
—   Это не только моя заслуга. Нам, скорее, просто повезло. Или всех окрестных тварей распугала Медная Королева, а чайкам просто невозможно охотиться в такой туман.
—   Удача — немаловажный фактор в профессии проводника.
Тяжело не согласиться со столь авторитетным мнением. Отряд тем временем располагался на ночевку. Лиза бродила вдоль давно мертвых электрических шкафов, Эфес принялся разбирать свое неизвестное оружие, Юля же решила помочь мне с ужином. На свет был извлечен помятый закопченный котелок, отточенные лезвия ножей нетерпеливо впились в крышки консервных банок.
—   А ведь действительно неплохо идем, дальше бы так, — озвучивая, скорее, свои мысли и не рассчитывая на ответ, обронил я. Но девушка неожиданно поддержала беседу:
—   Вряд ли получится. Не только мы пробираемся к особняку.
—   Вот это поворот. — Я отложил банку и внимательно уставился на собеседницу. Растрепанные волосы (и куда только девалась та аккуратная прическа?), по милому лицу бродят задумчивые тени, рожденные неверным пламенем костра, а пронзительно-синие глаза смотрят в пол, не решаясь встретиться со мной взглядом. Я поймал себя на мысли, что мне безумно хочется заглянуть сейчас в эту невозможную ультрамариновую бездну, чтобы почувствовать и понять... Вот только что? — Расскажи мне о цели нашего путешествия. Что там — в конце?
—   Зеркало.
—   Прости, я не ослышался? Просто зеркало?
—   Не «просто», Штурман, а Зеркало Абсолюта. — Юлия сказала эту нелепицу с таким возвышенным видом, с каким в Метро упоминают разве что об «Эдеме». Однако, судя по всему, мое лицо не отразило того восхищения, которое должно было бушевать в моей душе после этого словосочетания, поэтому девушка, вздохнув, продолжила: — Зеркало Абсолюта — это, по сути, пульт управления окружающим миром. Упоминания о нем встречаются на протяжении многих лет человеческой истории. Последнее его название — Зеркало Дракулы.
—   Дракулы? — нервно хихикнул я. Вроде бы смешно, но в то же время как-то не по себе. Я поежился. За надежными бетонными стенами подстанции уже стемнело, и ночная живность выбралась на улицы в поисках добычи. Слышался иногда чей-то далекий вой и мерный стрекот. Неподалеку от заросшего двора кто-то тяжело и шумно вздыхал. — А на фига ему зеркало? Он же в них, вроде бы, не отражался?
—   Не перебивай, — попросила Юля, вываливая тушенку в котелок и начиная помешивать густую похлебку. По помещению поплыл совсем домашний аромат. — Дракула тут практически ни при чем. Зеркало доставили в Питер из Италии в начале двадцатого века. Говорят, что оно висело в доме, где хранился прах графа. Так вот, люди, которые смотрелись в Зеркало, испытывали странные ощущения, а после, спустя какое-то время, пропадали. Не сразу удалось установить хоть какую-то закономерность. А именно периодичность — двадцать с хвостиком лет...
—   Подожди-ка. Ведь именно столько времени...
—   Давай об этом потом, ладно? — Юля обезоруживающе улыбнулась. Странно, но сейчас я готов был поверить в любую ерунду, сказанную этим звонким, насыщенным голосом. — Так вот, Зеркало объявилось в Петербурге, в особняке Брусницыных. Слухи об этом поползли после исчезновения внучки купца. Зеркало спрятали в кладовой. После революции этот жуткий предмет интерьера перекочевал в ДК имени Кирова. А вскоре вновь вернулся на прежнее место, только теперь здесь находилось управление кожевенного завода, и Зеркало повесили на стену в кабинете заместителя директора. Через какое-то время зам исчез. Следующей жертвой Зеркала стал некий рабочий, увидевший свое отражение в темной глубине. После этого кабинет заколотили, и исчезновения на какое-то время прекратились. Однако есть у меня все основания полагать, что тот рабочий не был последним.
—   Хорошо, я тебя понял. Это жуткое Зеркало похищает людей... но вы-то здесь при чем? — Я обвел взглядом своих спутников. Эфес отложил оружие и пересел поближе к огню. Зачерпнул в миску ароматного варева и передал посуду Елизавете. Только тут я обратил внимание, что девочка за все время нашего знакомства не произнесла ни слова. Стреляла по сторонам любопытными глазенками, хихикала задорно, но молчала. Вроде бы обычная девчонка, в меру заводная, в меру общительная. Просто не разговаривает, так получается?
Меж тем ужин прервал беседу. Я машинально отправлял пищу в рот и жевал, совершенно не чувствуя вкуса, а мысли мои блуждали где-то далеко. То ли в горах одичавшей Румынии, то ли на руинах старинной виллы в Италии, то ли на запущенном побережье Васильевского острова. Я не мог понять, верит ли Юля в свои слова, или попросту пересказывает чьи-то домыслы. На сумасшедшую она не похожа... впрочем, в нынешнее время поди разберись.
Вся эта история похожа на страшную сказку, даже начать ее можно было бы со слов: «В черном-черном городе, на черной-черной линии»... Вот только город этот посыпан пеплом, а не углем. Но ведь не расскажешь сказку об унылой свалке и замызганном лабиринте под ней, никто слушать не станет. Чтобы тебе поверили, нужны факты, любят их люди, вот прямо всем сердцем обожают. Хотя... Как показала недавняя история с фанатиками из Исхода, население Петербургского метрополитена склонно верить в чудеса. Хотя бы малая его часть.
Еда была съедена, посуда вытерта по мере сил, костерок притух. Я подкинул пару веток. Взбодрившееся пламя осветило дремлющего Эфеса и прижавшуюся к нему девочку. Мне бы такое спокойствие. Юлия долго не решалась вернуться к разговору, удивительно ловко уворачиваясь от моего взгляда. Успела постелить на пол ватник и подложить под голову рюкзак. Устроилась поудобнее и подняла глаза. Будто шилом ткнула.
—   Не нужно во мне дырки сверлить. Надо было подождать, пока Лиза заснет. — Юля покосилась на девочку. Показалось мне или прятались все же в васильковых глазах горькая, словно микстура, вина и сожаление. — Слушай дальше. Я тебе не просто так сказала, что это Зеркало Абсолюта, а никакого не Дракулы. Хотя не могу отрицать, что эта часть его истории правдива. Понимаешь, Зеркало возводит в абсолют основное качество человека, включившего его, и проецирует эту черту на весь мир. На весь. То есть, если в твоем характере главенствует сострадание к ближнему, доброта, доверие, то следующую пару десятков лет человечество будет жить, руководствуясь именно этими принципами — за редкими исключениями.
—   Почему-то мне кажется, что такие личности добирались до Зеркала крайне редко, — я уже подхватил эту игру и не мог остановиться. — А вот что касается других...
—   В точку, — улыбнулась Юля. — Люди алчные, завистливые, агрессивные и похотливые. Они узнавали тайну и тянулись к заветной амальгаме только с одной целью — благо для себя. И мир скатывался все ниже. Хорошо хоть Зеркалу необходимо двадцать с хвостиком лет на, назовем ее так, перезарядку.
—   Этого оказалось достаточно, — я обвел рукой бетонные стены, — чтобы докатиться до всего этого. Значит, последний любитель своего отражения и спровоцировал Третью Мировую...
—   Думаю, да. Но слушай дальше. Издревле секрет Зеркала хранился среди посвященных. Я — одна из них. Двадцать лет прошло, и Абсолют вновь жаждет воплощения, вот только теперь в нашей власти выбирать свое будущее.
—   Ну-ну, поменьше пафоса, посвященная, — я постарался разрядить обстановку. — С тобой все понятно. Ты знаешь, что такое Зеркало и как им пользоваться. С Эфесом тоже, в принципе, все ясно. Парень не просто профессионал, а уже нечто большее, быть может, тот самый абсолют, о котором ты мне весь вечер толкуешь. Могу только гадать, где вы его отрыли. Осталось два вопроса: зачем вам Лиза, и почему ты так торопишься?
—   Потому что до Зеркала могут добраться злые люди и навредить еще больше.
—   Куда уж дальше, — я поднялся на ноги, вновь поймал взгляд своей собеседницы. — Еще одни посвященные?
—   Вроде того, — пожала плечами девушка. — Специальный отдел Империи Веган.
Клацнули зубы, когда мой рот, открытый для следующего вопроса, самопроизвольно захлопнулся. Это уже не шутки. Ближайшую аналогию веганскому спецотделу, которую я знал, можно было выразить одним словом. Окутанным туманом вымыслов и сказок. «Аненербе» местного, питерского, так сказать, разлива.
—   И они... — начал я.
—   Тоже идут к Зеркалу. И постараются успеть раньше нас.
Щелк. Цепочка собралась, все звенья заняли свои места. Меня угораздило ввязаться в какой-то метафизический спор, где с одной стороны —  люди, на которых работают ребята вроде Эфеса, с другой же — самая могущественная группировка Петербурга. Да-да, не будем кривить душой, Империя втопчет Приморский Альянс в бетон перегонов и станций, случись серьезный конфликт. Наше счастье, что зеленые заняты своими, малопонятными остальным делами. Вроде Крестового Похода к Зеркалу Абсолюта. Несложно догадаться об их главенствующих чертах и мечтаниях.
—   Ладно, я тебя понял, — я сделал шаг в сторону. — И даже готов провести вас к особняку. Правда, в итоге окажется, что это был всего лишь дурацкий розыгрыш. Или нелепая сказка.
—   Сказка, — легко согласилась Юля. — Такая же, как старинная байка о призрачном Литейном мосте или о том, как в Обводный канал попали вязкие воды Леты...
—   Спать ложись, — проворчал я. — А то ерунду говоришь всякую. Второй Литейный мост я сам видел, и как человек уходил по нему в туман — тоже. Вот только марево давно рассеялось, мост-обманка исчез вместе с ним, а мой товарищ до сих пор бредет по бесконечным пролетам. Есть многое на свете, знаешь ли... Где-то в районе Девяткино живет человек, способный видеть прошлое, или вроде того. Говорят, свел на нет преступность в своей Конфедерации. Действительно, а смысл? Ты порезал кого, через двадцать минут пришел этот спец, а через тридцать тебя уже вяжут. Или Седые Стражи, если тебе повезет их встретить в джунглях Парка Победы. Чудеса, Юленька, обнаглели, вылезли на свет, снуют, под ногами вертятся. Осмелели, стало быть. Ты, правда, спи, завтра последний рывок к твоему Зеркалу. А я пойду в подсобке немного пошуршу, подготовлюсь по мере сил.
Адресовав собеседнице самую обаятельную из возможных своих улыбок, я отошел в темный угол, нащупал дверную ручку и просочился в совсем уж крохотное помещение с внушительным ящиком на полу. Слава запасливым сталкерам Василеостровской. Вернусь — залью дармовой выпивкой по самые маковки. Вот честное слово!
Я рылся в чужих вещах, выбирая самые необходимые, когда за спиной скрипнули дверные петли. Я резко выпрямился, оборачиваясь, и нос к носу столкнулся с Юлей. Ультрамариновые глаза, прядь волос, небрежно упавшая на лицо, запах дыхания напоминает о весне на берегу моря: такой же бесшабашный и зовущий.
—   Ты ведь не понял, зачем нам Лиза, — не спрашивает даже, а утверждает.
—   Ну почему же?
—   Она — наш шанс. Последний. Девочка нема, но добра и доверчива настолько, что это не может быть правдой. Она всем сердцем верит в счастливое, светлое будущее. В солнце и шум листвы. Она не замечает зла, понимаешь?
—   Кажется, да, — неуверенно кивнул я. — У нас на станции живет одна женщина, может быть, ты ее видела. Еленой Александровной зовут. Она — одна из немногих, кому я действительно обязан. Не столько в материальном плане, сколько в духовном. Она сумела вбить мне в голову прямо-таки маниакальную уверенность в счастливом исходе всего этого дурдома, — я попытался повести вокруг рукой, но на такой короткой дистанции это было непросто. — Дело в том, что на все мои проблемы она отвечала просто: «Все будет хорошо». Вот так. Казалось бы, банально и наивно, но если повторять это заклинание изо дня в день, начинаешь в него верить. Попробуй.
—   Я попробую, — девушка продолжала смотреть мне в глаза. — Но мне все равно страшно и очень стыдно. Когда Лиза коснется Зеркала, ее не станет. И в этом буду виновата я.
—   Не факт, — я взял собеседницу за руки. — Ты сама подумай. Ведь девочка хочет счастья не только всему этому замызганному человечеству, но и себе лично. Хочет смотреть на солнце, вдыхать соленый ветер с залива, слушать песни заселивших его морских исполинов...
Договорить я не успел. Юля рванулась вперед, вцепляясь в меня. Треснула ткань камуфляжа. Так захлебывающийся утопающий впивается в болтающийся на воде спасательный круг. До посиневших пальцев, до крови из-под ногтей. Лучина была сброшена на пол, а крохотный язычок пламени безжалостно растоптан. За крепкими стенами подстанции ворочался, ворчал и повизгивал одряхлевший Город.

* * *

—   Тьма сгущалась над мегаполисом. Темные тучи клубились, опустившись к самой земле, стягивались к отряду Штурмана. В густой чернильной темноте крались жуткие угловатые тени. Отвратительные убийцы Империи Веган встали на след наших героев.
—   Мам, а эти веганцы, они и правда были такими плохими?
—   Я не видела их близко, сынок, но мне кажется, что да. И хватит болтать, лучше закрывай глаза и попытайся заснуть. Так вот, тьма сгущалась, но Штурман не привык отступать. Ранним утром, когда дневные чудовища отправились спать, а ночные еще не проснулись, он уже вел людей за собой, ощущая на себе ответственность за жизнь и задание Синеглазой Волшебницы. И ответственность эта не давила на плечи, а напротив, окрыляла, придавала сил и толкала в спину...

* * *

Осенние улицы заливал солнечный свет. Разлетался бесчисленными брызгами, отразившись от оконных осколков, безжалостно выжигал остатки ночной темноты, прячущейся в подворотнях и выстуженных утробах пустых квартир. Воздух был холоден и чист, прозрачен до безумия.
Поворот на Косую линию преграждал завал осыпавшегося дома. Угловатой, колючей рекой битого кирпича здание выплеснулось на дорогу, растеклось, обняв вставшие на пути строения. Торчала ершистым костяком ржавая арматура, крупные серые обломки были разбросаны чуть поодаль, будто кто-то рылся в строительном мусоре.
Опередив Эфеса, я первым начал взбираться наверх, цепляясь за особо крупные куски бетона. Пыльные ручейки вытекали из-под ботинок, скапливались, сползая вниз. Не прекращая подъем, я раздавал инструкции:
—   На Косую пойдем сквозь дома. Есть там одна лазейка, прям навылет и прошьем. Есть только одно «но», — я аккуратно отцепил захваченный куском арматуры рукав химзащиты. — Брошенные квартиры — логово Серых. В это время они спят, а уж при таком солнце — тем более. Можно греметь и топать, разговаривать и шутить. Вот только трогать их нельзя ни при каком случае. Иначе нападут всей стаей. Поэтому идем за мной как обычно: след в след. — Я остановился на краю насыпи, рядом с проломом в стене, замер, переводя дыхание и дожидаясь остальных. — Если же разбудим их — нужно как можно скорее выбраться на улицу, хоть в окна сигайте. На солнце Серые становятся вялыми и апатичными. Есть шанс оторваться.
Мои спутники кивнули вразнобой. Я улыбнулся Юле, вот только потемневшая противогазная маска мешала передать эмоции. Однако мне показалось, что едва различимые синие глаза спокойны и даже чуточку улыбаются. Наш маленький отряд втянулся в темную сырость брошенного жилья.
Источник информации, проложивший для меня эту дорогу, ошибся лишь в одном: люди, когда-то населявшие город, в этих помещениях скорее всего работали, ведь мне за всю дорогу так и не встретилось ни одной, например, кровати. Диванов — в изобилии, как и прочей мебели. Обычное офисное здание.
Путь затянулся. Приходилось менять этажи, пролезать в проломы в полу и стенах, обдирая и без того ненадежную защиту. Такую замысловатую траекторию не выписывает самый безответственный, в щи упившийся осенний лист.
—   Штурман, — тронула мой локоть Юля. Несмотря на мои инструкции, говорить она старалась негромко, почти шепотом. — Тьфу ты, прозвище у тебя какое громоздкое, за язык цепляется. Как тебя на самом деле-то зовут?
—   Не помню. Или не знаю. Можешь для краткости Штуром звать. Только не Штурмом, не идет мне. А мое имя осталось там, где я занял у Корнета свою жизнь. Поэтому, если меня кто-то и запомнит, то разве как Штурмана. Ты хотела что-то спросить?
—   Да. — Стекло-хамелеон в полумраке вымерших помещений прояснилось, и я вновь мог видеть сосредоточенный ярко-синий взгляд. — Как выглядят эти твои Серые? Ты ведь приказал держаться подальше от любых неровностей, а тут их — куда больше, чем ровностей. Не подумай, что я так хочу узнать этих тварей поближе, но все же...
—   Как это «как выглядят»? — изумился я. Эфес и шагающая перед ним Лиза, остановились, уткнувшись в нас. — Я ведь еще на входе на них указал. Мы уже битый час мимо них топаем, а ты меня о таком спрашиваешь. Вот, например. И вот.
Я указывал рукой на пятна яркого солнечного света, попавшие в здание через дыры в стенах и окна. В центре каждой лимонно-желтой плоской фигуры покрытая грязно-пепельной пылью поверхность бугрилась, топорщилась неровными складками. На полу, стенах и потолке, растекшись, слившись с окружающей действительностью, лежали большие серые тряпки. Мутанты дремали и грелись в редких солнечных лучах. Во время охоты кожистые полотнища натягиваются, создавая эффект планерного крыла, а крепкие когти годятся не только на то, чтобы удерживать тяжелое тело вниз головой.
Юля подошла ближе, чуть наклонилась вперед. В следующее мгновение на серой тряпке прорезалось шесть мутно-желтых глаз, зашипел вырвавшийся из могучих легких воздух, потревоженная дыханием, взвилась вверх пыль. Несколько секунд тварь смотрела на замершую девушку, но вскоре ворохнулась, устраиваясь удобнее и вновь зажмуриваясь.
—   Спокойно, — сказал я скорее Эфесу, нежели нашей спутнице. — Я же говорю, на свету они становятся ленивыми и вялыми, нападать не станут, но если начать стрелять...
—   Благодарю, я понял. — Диковинная винтовка опустилась. — Мы можем идти дальше?
—   Да-да, идем, — я потянул Юлю за собой.
Теперь, когда мои спутники не на словах, а вживую увидели поселившихся в доме чудовищ, они стали двигаться гораздо осторожнее, опасливо поглядывая себе под ноги и стараясь не приближаться к стенам. Дорога закончилась длинным коридором с цепочкой распахнутых дверей по сторонам. В конце захламленной бетонной кишки нас ждал косой проем, обрамленный паутиной трещин, за которым безудержно полыхал полдень. На полу, перед самым выходом, развалившись в длинной солнечной полосе, млели сразу несколько Серых.
—   Так, теперь стоп. Эфес, приготовься. — Наш худощавый замыкающий промолчал. Я взял в руки автомат, надавил на скобу переключателя огня. — Постараемся пройти тихо. Как и в прошлый раз, повторяйте мои движения с предельной точностью. Оружие держите наготове. Ладно, поехали.
Шаг. Следующий. Главное — не коснуться Серого, даже краешком одежды, даже вскользь. Эти твари особенно чувствительны к тактильному раздражению. Нападут раньше, чем проснутся. Всей стаей, которая соберется здесь через пару минут. Остановить их сможет только яркое солнце — его сияние и успокаивающее тепло.
Я аккуратно перенес вес на правую ногу, замер, выискивая место средь серых тряпок для следующего шага. Когда от ступни до пола оставалось меньше нескольких сантиметров, где-то в городе, не очень далеко, громыхнула отрывистая очередь. На долю секунды раньше выстрелов я понял, что Серые проснулись. Мутант рванулся в атаку, коридор завертелся в дикой пляске, через мгновение что-то тяжело ударило мне в спину. «Что-то, — в моей голове осталось место для иронии. — Стена это, дорогой мой Штурман. Старая, холодная, сырая стена...»
Додумать я не успел. Сильные руки сгребли меня в охапку, над самым ухом, раскаленными гвоздями пронзая перепонки, застучали выстрелы. Оружие! Руки непроизвольно нащупали автомат, пальцы обхватили рукоять. Мир вокруг продолжал кружиться и раскачиваться, но не попасть по мечущимся серым теням было затруднительно. Длинная, на пол-рожка очередь неровным пунктиром прошлась по распластавшейся на стене туше. Эфес, заметив мою самостоятельность, поставил меня на ноги.
Хлесткие, злые одиночные выстрелы, холодные равнодушные глаза и поистине дьявольская, невозможная в реальной жизни точность. Боец отступал спиной вперед, равномерно, будто мишени в тире, расстреливая мутантов. Грязно-свинцовые туши завалили узкий коридор, жуткая гора расползалась под натиском прущих из затхлой сырой глубины бестий.
—   На улицу! — заорал я в спину боевой машине, зачем-то назвавшейся мне человеком. Каких-то два с половиной метра. Тут уже не до сантиментов. Закинув АК за спину, я просто схватил девчонок за шкирки и вместе с ними метнулся в игольное ушко выхода. — Эфес, брось! Бесполезно! За мной!
Признаться, я сомневался, что он меня послушает, но, к счастью, ошибся. С сумасшедшей скоростью этот невероятный парень рванул к выходу. Меньше секунды понадобилось ему, чтобы нагнать нас, так что на залитую светом улицу мы вывалились одновременно. Пробежали немного, догоняя наших спутниц, и замерли, обернувшись.
Серые спутанным клубком вывалились наружу. Распластались, прижимаясь к асфальту. Янтарные глаза щурились, движения становились все более вялыми. Ближайшая к нам тварь протяжно зевнула, распахнув под невероятным углом ярко-алую пасть, подмел асфальт длинный хвост.
—   Все, уходим, — я потянул товарищей за собой. — Они не пойдут за нами.
Только удалившись от дремлющих на солнце чудовищ, я вспомнил об автоматной очереди, послужившей сигналом к началу атаки. Значит, неподалеку кто-то спугнул вторую стаю, и тревога передалась их сородичам. Гипотетические веганцы оказались не такими уж вымышленными. А до особняка оставалось совсем немного.

* * *

Ветер за окном воет вовсе уж неистово, стучит требовательно в стекла. Пламя в маленьком фонарике горит все так же ровно. Сон лег рядом с детской растрепанной головкой, свернулся уютным клубком, разве что не мурлычет. В доме тепло, потрескивают за стеной дрова в раскаленной печной утробе.
Женщина не видит закрытых глаз ребенка. Взгляд ее пронзает насквозь надежные стены, мчится сквозь обезумевшую непогоду, туда, где, иссекаемый водяными плетьми, скорчился мертвый Город. И слова ее, словно грузила, нанизываются на леску памяти, и тянут, тянут ее в глубину прошлого, ставшего сказкой.

* * *

Последний рывок. Сколько пафоса в таком коротком выражении. Ровно столько, сколько и истины. Сад особняка Брусницыных разорвал тесную рубаху невысокого забора, вырвался на улицы Васильевского острова, обхватил ветвями стоящие поблизости невысокие здания. В темной его глубине поселились какие-то загадочные птицы, большие и грузные, с невыразительным взглядом блеклых, точно осеннее небо, глаз. Я слышал, что пернатые эти не опасны, но все равно старался вести отряд на максимально возможном удалении от перекрученных ветвей, покрытых иглами вечнозеленой хвои.
Я больше не слушал возражений и вопросов, превратившись в стрелку компаса. Мои ноги вели сейчас сотни людей, бывавших здесь и нет. Моими глазами были еще живущие и давно мертвые сталкеры и просто безумцы, решившиеся на вылазку в эти гиблые места. И еще я знал —  особняк цел.
Тогда, в первом нашем разговоре, я упирался, как мог, именно по этой причине. Надеялся, что мои наниматели не знают истинного положения дел. А именно — здание, в котором хранится Зеркало, медленно, но верно восстанавливается. Я слышал эту байку от многих знакомых и не очень мне людей, и потому неосознанно не доверял месту, которое возвращается к жизни в разлагающемся Городе.
А теперь... Даже не знаю. Чудовищная, просто безумно высокая плата. И дело даже не в патронах и антибиотиках, и без них прожил бы я как-нибудь. Другое дело — атлас Навигатора. Легендарная книга, включающая в себя все возможные маршруты в мегаполисе и за его пределами. Абсолютный Проводник. Стоп! Тогда зачем им я, если...
—   У тебя нет атласа! — Я остановился так резко, что идущая следом Юля едва не врезалась мне в спину. Девушка повернула ко мне темные стекла противогаза. — И не было. Иначе вы прекрасно обошлись и без меня. Я прав?
—   Прав, — легко согласилась она. — Нет у меня твоего драгоценного атласа. И ни у кого нет. Это выдумка, Штурман, уж поверь мне, как специалисту. Зато у тебя по-прежнему есть шанс вдохнуть жизнь в наш мир. И еще я...
Последние слова она добавила так тихо, что я едва их расслышал. Но стоило немудреным этим звукам достигнуть моих ушей, как я заткнулся. Да, разумеется, я понял, что она вертит мной, дергает за ниточки, видимые лишь ей. Понял... Но ничего не ответил. Только развернулся, нетерпеливо махнув рукой.
Переползая через искореженные каркасы автомобилей, пачкаясь безбожно в ржавчине и грязи, мы миновали разросшийся сад и остановились напротив распахнутых ворот. Вдалеке, на фоне небесной лазури, худыми изможденными птицами возвышались силуэты кранов, уныло опустивших ободранные ветром стрелы. Где-то там шумит залив и ледяные свинцовые волны без устали бьют в берег. Чуть правее — здание красного кирпича. И поворот, который делает рукотворная река вспучившегося асфальта.
—   Там, за углом — особняк. Ближайший вход совсем рядом, им и воспользуемся. Вот только внутри не бывал ни я, ни мои осведомители.
—   Дверь в кабинет, в котором висит Зеркало, на втором этаже, — деловито вступила Юля. — От твоего входа туда ведет лестница. Поверить не могу, мы совсем рядом!
—   Не торопись, — я повернул за угол. Что-то звонко щелкнуло, в противогазное стекло брызнули рыжие крошки.
Я упал на землю раньше, чем понял, что произошло. Сработал рефлекс, вбитый в голову за годы жизни в новом мире. Застучала винтовка Эфеса, кто-то вскрикнул. Я поднял лицо, и в уходящей вдаль перспективе Кожевенной линии увидел человеческие силуэты, жмущиеся к стенам и просевшим на скаты машинам. Мимо меня прокатился клубок, крикнувший на ходу:
—   Уходите в особняк! Я не подпущу их близко.
В такой ситуации спорить с Эфесом не имело никакого смысла. Схватив девчонок за руки, я нелогичным зигзагом бросился к старинной двери коричневого дерева. Мной овладела абсолютная уверенность: стоит нам первыми добраться до Зеркала — и веганцы исчезнут сами собой.
Нож пришлось конфисковать у Юлии. Лезвие вошло в крошечный зазор, древесина хрустнула под напором, и полотно чуть приоткрылось. Затолкав в узкую щель своих спутниц, с особым трудом — брыкающуюся Лизу, я поискал глазами Эфеса. Нашел с трудом и обомлел, не в силах пошевелиться.
Кем бы он ни был, он являл собой Совершенство. Движения нашего охранника абсолютно не напоминали человеческие, слишком неправильными, непредсказуемыми они были. Так мог бы передвигаться мелкий лист, сорванный взбеленившимся ветром. Ни за что не угадаешь, где он окажется в следующее мгновение. Вражеские пули выбивали каменную крошку в считаных сантиметрах от неуловимого бойца, но ни одна не могла достать его, даром, что солдаты Вегана неэкономно садили долгими озлобленными очередями. С другой стороны, каждый одиночный выстрел Эфеса достигал цели с поистине смертельной неотвратимостью.
—   Штур! — позвал меня голос из сумерек коридора.
Бросив последний взгляд на это невообразимое противостояние, я нырнул в дверной проем. Особняк встретил меня тишиной и неестественной чистотой. Клянусь, даже пыли там не было, но весь интерьер оказался словно покрыт неким налетом, особенно окна. Сквозь стекла сочился щедро разбавленный унынием блеклый солнечный свет. Заоконного пейзажа видно не было, только нетерпеливая трещотка выстрелов связывала нас с реальностью, оставшейся за порогом.
Мои спутницы терпеливо ждали на середине лестницы, трогательно взявшись за руки. Мне показалось, что лицо Лизаветы мокро от слез, но в поселившемся в здании полумраке я мог и ошибиться.
Мы поднялись наверх, стараясь не шуметь, тщательно прислушиваясь к звукам перестрелки. Бой то приближался, то вновь откатывался. Следовало спешить. Второй этаж, скрипучий деревянный пол, драпированные красным стены. Юля вела нас по старинному дому, совсем как я недавно вел их по Городу.
Я миновал очередные двери, но не успел сделать и нескольких шагов, как за спиной раздался треск и звонкий крик, почти моментально оборвавшийся. По позвоночнику растекся противный холод, руки задрожали. Я мог надеяться на что угодно, но уже знал страшную правду: случилось непоправимое. А единственная ситуация, которую нельзя исправить — это смерть.
В центре комнаты в полу зияла трещина пролома, возле которой на коленях стояла Юлия. Девушка уже сорвала противогаз, пыталась что-то сказать, но не могла выдавить из себя ни звука, задыхалась. Я бросился к сочащемуся тьмой провалу, зажег фонарь.
Лиза лежала далеко внизу. Яркий луч, как назло, сначала высветил детское лицо, не испуганное, а скорее удивленное, растерянное. Только потом коварный свет выхватил ржавые пруты арматуры, отбросившие черную сетку теней на хрупкое тело в безуспешной попытке спрятать нанизанную на них девочку и алые потеки, испятнавшие великоватый для нее костюм химзащиты.
Юля не плакала, глаза ее оставались сухими. Только очень высокий тихий звук, похожий на плач голодного щенка, раздавался в пустом зале старого особняка. Я словно увидел себя со стороны. Видел, как встаю, подхожу к женщине, поднимаю ее за руку, увлекаю за собой.
—   Соберись! Мы ей уже не поможем, но у нас еще есть ты, сама же говорила.
—   Я... не смогу... — голос едва слышен, похож на шорох крыльев умирающей бабочки.
—   Сможешь. Никуда не денешься. У нас и выбора-то нет. Либо ты, либо Веган. Что выберешь? То-то же. Это дверь в кабинет? Где нож?
Мы ввалились в тесную комнатку без окон. Луч фонаря обежал стены, отразился от ровной поверхности, ударил в глаза. Зеркало, в человеческий рост, в замысловатой деревянной раме, висело на противоположной стене. Ничем не примечательное. Обычное. Зеркало Абсолюта.
—   Сколько времени тебе понадобится, чтобы включить его?
—   Нисколько. Даже если бы я не знала, оно само попросит, — Юля ласково улыбнулась и мягко вынула из моей руки нож. Приблизилась, шепнула: — Ему нужна кровь. Всего ничего, буквально каплю. Сейчас я...
Девушка не успела поднять клинок. Неудержимая сила швырнула ее на Зеркало, легкое тело ударилось о резную раму, отлетело в сторону. Угольно-черная в свете фонаря кровь брызнула на плоскую поверхность стекла. Что-то горячее клюнуло меня в плечо, крутануло вокруг оси, метнулся навстречу паркет пола.
Мне показалось, что я потерял сознание, хотя на деле прошло едва ли более двух секунд. Взгляд ненадолго расфокусировался, а когда четкость вернулась, я увидел ставшие такими родными изумительно-синие глаза. Вот только они больше не смеялись, напротив, в них поселилась глубина и мудрость, недоступная живым. Словно где-то в ультрамариновой глубине выключили фонарик, позволив Юле заглянуть в себя по-настоящему глубоко. Русые волосы растрепались, а в уголках губ спряталась тень виноватой улыбки.
Я же не почувствовал ничего. Просто внутри исчезло нечто важное, и нечем стало заполнить эту пугающую пустоту. Сработала моя самая совершенная защита: лопнула загадочная капсула, и в кровь поступила убойная доза ледяного равнодушия и спокойствия. Я попытался встать, но плечо проткнула раскаленная спица боли, поэтому мне удалось лишь перекатиться на бок.
—   Ты там еще трепыхаешься, что ли? — из главного зала раздался голос — хриплый и насмешливый. — Что ж такое? Эй, живулька, а баба-то чё? Холодная?
Перехватив автомат одной рукой, я огрызнулся короткой очередью, не рассчитывая, впрочем, попасть. Огляделся по сторонам. В кабинете не было ни окон, ни других выходов. Хотя, стоп. Из пулевых отверстий в стене сочатся тусклые лучики света, значит, за тонким деревом есть еще одно помещение. Надо выбраться отсюда и ударить с тыла. В прямом противостоянии меня нафаршируют свинцом. Без вариантов.
—   Ух ты! Он еще огрызается! — восхитился все тот же голос. — Вылазь оттуда, пусти взрослых дяденек к Зеркалу. Все равно ведь войдем. Или гранату тебе кинуть?
—   Я тебе кину! — присоединился к разговору еще один человек. Слова его словно были покрыты инеем. — Завалил девчонку, кто теперь Зеркало включит?
Я их не слушал. Двумя ударами ног я проломил хлипкие доски и уже выползал из помещения, когда визитеры почуяли неладное. Из кабинета я попал в огромный зал, где стены и потолок заменяли стекла. Все пространство было равномерно освещено тусклым светом, пробивающимся сквозь грязные окна, и заставлено каменными тумбами. За одной из них я и укрылся.
Несколько секунд спустя в зале послышались тихие, крадущиеся шаги. Я подтянул автомат ближе, положил цевье на сгиб раненой руки. Давайте, еще чуть ближе. Все мышцы напряглись, готовясь бросить тело вперед. Еще две секунды. Одна...
Грохнул выстрел, зазвенело разбитое стекло, мелкими грязными льдинками осыпаясь на гранитный пол. Глухо упало на пол тело в новенькой химзащите и бронежилете. Голова мертвеца шмякнулась совсем рядом со мной, показавшись из-за угла тумбы. На месте лица зияла ярко-алая воронка, очерченная в нижней своей части белыми осколками зубов. Густая темная жидкость вязким потоком растеклась по гранитным плитам.
—   Вот так-то! — хохотнул знакомый хриплый голос. — А то «я тебе кину», «я тебе кину». Командир, мля. Да, живулька? Мировое господство ему подавай. Новый порядок. Да вертел я этот порядок. Надо повеселиться напоследок! Устроить этим червякам феерические похороны, согласен?
В зале на мгновение потемнело. Длинная тень пересекла стеклянный потолок. Я слышал, как враг вскочил на одну из тумб, пальнул для острастки. Но я не замечал этих взбалмошных движений, потому что вспомнил. Я уже видел его однажды, совсем недолго. Он — Гиена, один из самых отмороженных наемников подземки. Прославился лично проводимыми казнями, даже не жестокими, а действительно безумными. Подвижное лицо, бегающие глаза, щетина и постоянно кривящийся в ухмылке толстогубый рот. И еще он все время двигался. Просто физически не мог стоять на месте.
Я поднял голову. Своими криками Гиена заглушил шаги собственной приближающейся смерти, хотя в этот раз она вела себя тихо. Так, поскрипывала иногда, да издавала легкий дробный стук. Боевик подходил все ближе, а моя единственная надежда все медлила.
—   Ты мне сам все скажешь! — пообещал враг. — Давай, вылазь, придурок. Прятаться больше негде. Поможешь включить Зеркало — позволю досмотреть представление. Интересно, как это будет? Какие-нибудь уцелевшие ракеты или мутировавший вирус?
Своей болтовней он усыплял мою бдительность, но я был настороже, вжавшись в камень и стараясь не дышать. И тем не менее враг добрался до меня. Он успел вспрыгнуть на тумбу и ухмыльнуться самовлюбленно. Я даже увидел его кошачьи зеленые глаза, белки, изрезанные красными прожилками. В следующее мгновение, окутанная облаком грязных осколков, на него рухнула огромная рыжая туша. Гиена умер слишком легко, яд гигантской сколопендры убивает почти мгновенно. Медная Королева изогнулась, подхватила обмякшее тело передними ногочелюстями и, дробно стуча лапками, скрылась в саду за разбитым окном.
Я выждал еще какое-то время и, тяжело поднявшись и бросив автомат на полу, вернулся в кабинет. Присел на корточки возле женского тела. Улыбнулся ей, заглянул в темно-синие глаза.
—   Я придумаю что-нибудь и найду выход. В конце концов, я всегда его нахожу. — Пальцы закрыли веки, исчезла невозможная эта синева, осталась только робкая улыбка. Правильно, пускай будет. — Я же говорил тебе, что все обязательно будет хорошо.
Поморщившись от боли, я поднялся и подошел к Зеркалу. Мой зазеркальный двойник смотрел на меня устало и с легкой укоризной. Затянулась для нас вся эта история. Только тут я заметил, что краски в отражении гораздо ярче, без вездесущего этого налета. Серость наконец-то оставила меня. Значит, люди пропадают, говорите? Ну что, Штурман, погуляем?
Но вправе ли я решать за других? И чего я хочу на самом деле? Что может пожелать путеводный клубок, первым добравшийся до золотой рыбки? Каковы чувства и мысли затюканного зеркала старой злой мачехи-колдуньи?
Стекло на ощупь было холодным и гладким. Обычным.

* * *

—   После того, как исчез Штурман, в особняк зашел Рыцарь. Он был изранен, но жив. — Женщина смотрит на спящего сына. — И, поднявшись на второй этаж, Эфес услышал детский голос. Дитя обрело дар речи, упав вниз. И никаких ран... так, легкие ушибы. Рыцарь помог ей выбраться, и в этот же миг в зал вошла Синеглазая Волшебница. И ее ранения исчезли, и сердце стучало в груди все так же ровно. Вот только глаза потеряли свою синеву, посветлели, словно короткая смерть все же потребовала свою плату.
Женщина встает, подходит к лампадке.
—   Потом они втроем долго стояли возле Зеркала, но так и не увидели Штурмана в его загадочной глубине. И они ушли. Прочь из города. Ни одно чудовище не тронуло их, обходя стороной. Шли долго, пока не набрели на крошечное поселение, затерянное в лесу. Многие люди потом тоже покинули подземку, сами не зная почему. Просто они перестали бояться мира, и он ответил им взаимностью. Так что все... почти все стали жить счастливо. Вот только спутники Штурмана так же ждут его возвращения. Ведь он сам сказал мне, что всегда находит выход. Если это был не сон...
Короткий выдох — и пламя гибнет. Комнату окутывает ласковая уютная темнота, даже ветер за окном воет не так остервенело, словно успокоился, убаюканный тихой сказкой. Женщина смотрит в окно. Туда, где далеко-далеко спит окоченевший Город.

* * *

В сером-сером Городе, на черной-черной Линии стоит старый-старый особняк. Есть в нем темная-темная комната, на стене которой висит Зеркало, нижним краем касающееся пола. Спиной к Зеркалу стоит мужчина. В волосах его седина, а в глазах — гремучая смесь холодной уверенности и бесшабашного веселья.
И скорчившийся под секущими струями Город вздрагивает и просыпается, когда тишину тесного кабинета нарушает человеческий голос:
—   Вот это поворот!

Андрей Гребенщиков, Ольга Швецова
ЦВЕТОЧЕК ДЛЯ АЛЁНУШКИ

—   Сказку!
Конечно же... Освещение не погасили, вечер только начинался, но для дочки уже заканчивался, и девочка вовсю пользовалась тем, что можно еще немного не спать. Утром свет станет досадной помехой, но сейчас малышка не задумывается об этом. Растет настоящий совенок. Впрочем, поздние проводы папы на работу правильному режиму дня никак не способствуют.
Курточка у Алёнки была совсем новой, отец баловал дочурку. А красивые манжеты, которые сейчас к ней прилаживались, служили не украшением — необходимостью: девочка подрастает, рукава становятся коротковаты. Пока можно что-то сделать... Только бы Максим не понял этого и не отправился на поиски новых вещей для своей девочки. Только бы снова не уходил.
—   Сказку! — Ручки, уже не такие пухленькие, похожие на взрослые — папины пальчики, — вытянуты поверх одеяла, ножки нетерпеливо ерзают под теплым синтепоном.
—   Жила-была тетя-коза, и было у нее семеро деток. Она очень любила своих козлят и очень боялась оставлять дома одних. А ей приходилось ходить на базар, ходить далеко, а жили они в лесу...
—   Мам... — маленькая Лена насупилась. — А можно другую сказку?
—   Да, другую можно? — поддержал вернувшийся в палатку Максим. — Сталкеру про волка-то слышать привычно. А вот козлят боюсь даже повстречать.
—   Ты сегодня никуда не пойдешь? — Взгляд светился надеждой. Ведь мужу предстояла не прогулка на базар через дремучий лес, а кое-что похуже. Но напрасно.
—   Вот вернулся Алёну спать уложить. Время еще есть. Поэтому не пугай меня волками, хочу послушать что-нибудь хорошее. — Максим склонился к ее уху, добавил с улыбкой: — Если расскажу я, Алёнушка не скоро уснет. Я ведь и тебе рассказал когда-то...

* * *

Я не боюсь поверхности. Не потому что сильно смелый или безумный — каждый, избравший источником своего пропитания ремесло сталкера, безумен по определению. Со смелостью сложнее, среди нас хватает трусов, но, выходя наверх, ты оставляешь инстинкт самосохранения в относительно безопасном метро. С собой же на охоту берешь только инстинкт выживания, ведь под солнцем нынче обитают исключительно хищники. Летающие, прыгающие, ползающие, бегающие. Ходячие... не самые опасные и многочисленные, возможно даже не самые умные, однако... Эта земля была наша, мы в своем праве — праве человека.
Потому я не боюсь. Я ненавижу. Ненавижу изуродованных мутацией зверей, посягнувших на наше священное первородное право, ненавижу радиацию, заставляющую нас прятаться в норах, ненавижу умирание и запустение, поселившихся здесь вместо нас. Но я не боюсь...
Иду под луной. Она такая огромная, что мне не спрятаться от нее, не укрыться в руинах автозавода. Мутно-желтый глаз на черном небе, с упреком разглядывающий одинокого человека, бредущего меж развалин... Это запретная территория, и во взгляде луны я чувствую не только осуждение, но и жалость. Жалость к самоубийце.
Ты ошибаешься, глупое ночное светило, я не ищу смерти, мне нужно спасти две жизни... одну еще нерожденную. Для этого придется пройти вдоль всего открытого перегона метро, где поселились злобные твари, зовущиеся Красотками. Наша герма, отделившая станцию от близкой поверхности, закрылась навечно, оставляя все опасности мира снаружи. А мне очень нужно попасть туда... Я знаю, что местность неизведана по одной простой причине — сталкеры избегают Красоток, мало кому придет в голову посягать на их охотничьи угодья, вредно это для здоровья. Фатально.
Но мой путь лежит в ту сторону, смертельных Красоток не обойти. Значит, придется прятаться, ползти на брюхе, загребать грязь, сливаться с развалинами. Обычная работа сталкера, ничего нового. Плохо другое: мутанты, облюбовавшие давным-давно мертвый район, населенный лишь проржавевшими рядами автомобилей «рено», прекрасно видят в темноте. И слышат отлично. Про отменный нюх даже вспоминать не хочется. Опасные твари, сильные, ловкие, глазастые, настоящие хозяева поверхности, не терпящие конкуренции. Любят четырехколесных «французов»? Может, полюбили бы и производимые там ранее «Москвичи», — под слоем пыли теперь не видно разницы.
Замечаю на втором этаже полукруглого здания неподвижный силуэт. В обычную ночь принял бы его за перекрученную и сплавленную огнем металлоконструкцию, если бы вообще увидел. Стекла осыпались, изуродованный скелет каркаса открыт взгляду насквозь. Однако в свете лживого светила предметы обретают свой истинный облик — как бы парадоксально это ни звучало. Тьма — сестра обмана, свет — пусть даже отраженный — верный союзник правды.
Это Красотка. Впервые в жизни вижу ее так близко, нас разделяют лишь десятки метров. Всё, что я знаю о Красотках, этих беспощадных хищницах, истерично убеждает меня, что «впервые» вот-вот превратится в «последний раз» — слишком поздно одинокий, самонадеянный человек (жертва в новой иерархии мира) заметил охотника. Однако Красотка бездвижна. Играет с легкой добычей? Никогда о подобном не слышал. Мутанты коварны? Да. Жестоки? Да. Их органы чувств гораздо острее наших? Да. Сами же они двигаются незаметно с грацией ядовитой змеи? Да, да и еще раз да! Игривы ли они? О нет! Молниеносны и убийственны, всегда голодны, всегда опережают медлительного хомо сапиенса на несколько шагов. Но я еще жив и вижу стоящую на краю крыши тварь. Я действительно безумец, раз решился отправиться этим безнадежным маршрутом! И вот тот — на расстоянии прямой видимости, — кто поставит в моем коротком, только начавшемся путешествии кровавую точку. Почему же я — глупый и отчаянный, на грани сумасшествия смелый — до сих пор жив?
Я тоже бездвижен, как и та, что должна остановить меня. Вглядываюсь в темную, изломанную фигуру. Кем же ты была ДО, ужасная Красотка? Что за мутация превратила тебя в неуязвимую убийцу?
Мне не нужны ответы, не нужно твое прошлое, мне плевать на твои исковерканные радиацией гены! Только дай мне пройти, дай прожить еще один день. Не за себя прошу, прошу за те две жизни, что ждут моего возвращения. С надеждой и отчаянием. Буравлю Красотку глазами, будто пытаюсь внушить... жалость и сострадание? Красотки не ведают их. Тогда что? Я боюсь отвести взгляд, боюсь не увидеть прыжка, боюсь... просто боюсь. Дрожу, обливаюсь потом, молю неизвестно кого. Помоги.
 Проходит минута и вторая, они кажутся мне годами, наполненными ужасом и болью. На третьей решаюсь сделать шаг. Ничего не происходит, меня не атакуют, не рвут на части. Не веря своему необъяснимому счастью, сдвигаюсь еще на несколько метров в сторону спасительных руин. Только бы добраться, скрыться из зоны видимости! Добираюсь, скрываюсь... и лицом к лицу сталкиваюсь с другой Красоткой!
 Трехметровой статуей она возвышается посреди небольшого пятачка, образованного полуразрушенными стенами. Вместо спасения — засада! Мне даже не нужно зажимать рукой рот, чтобы сдержать крик — намордник противогаза почти как кляп, не пропустит наружу ни звука. Безмолвный крик, в котором и смертельное разочарование, и бешеный испуг, и ощущение неминуемой гибели, застревает в недрах резиновой маски, раскатистым эхом звучит в моей голове. Руки еще судорожно хватаются за автомат, но сознание уже капитулирует: «Не успеть».
 Успеваю. Передергиваю затвор, вскидываю АКМ, практически не целясь, жму спусковой крючок. Нет, не жму — за мгновение до выстрела указательный палец замирает. Я хотел разрядить в тварь всю обойму, всеми фибрами души хотел, но инстинкты сталкера не позволили.
 Мутант не напал, даже не сделал попытки пошевелиться, хотя бы взглянуть в мою сторону. Его взор устремлен куда-то вверх... В небо? Не выпуская автомата из рук, я изучаю врага — странного хищника, забывшего об охоте, не обращающего внимания на жертву. Вся фигура его —  перевязанные узлами мышцы, Мистер Вселенная 2028, обожравшийся анаболиками до потери человеческого вида. Выгнутые назад колени, деформированное туловище, маленькие руки, лишенные локтей, длинная змееподобная шея, удерживающая довольно изящную, особенно в сравнении с телом, головку. Женскую головку... Данная особь мужская: первичные половые признаки, болтающиеся в положенном месте, не оставляют малейших сомнений. Однако голова — правильная, аккуратная, с тонкими чертами несомненно девичьего лица — убеждает в обратном. Нежный подбородок, красиво очерченные губы — тонкие и алые, — поэты называли их зовущими, матово-белая гладкая кожа без морщин и изъянов. Нос, глаза и часть лба закрыты наростом-маской, вместо волос дредоподобные отростки, толстые и упругие, навевающие мысли о горгоне Медузе. Ужасающая красота, не отталкивающая, но пугающая. Завораживающая... Красотка. Такое лицо способно очаровывать — неосторожных мужчин, тянущихся к запретной, извращенной красоте.
 Впрочем, на меня эта магия не действует: стоит немного скосить глаза, и наваждение исчезнет, сгинет без следа под натиском анатомических откровений безобразного, явно мужского тела. Какой оглушающий диссонанс!
Красотка, распахивая широченную пасть, зевает. Именно пасть — то, что я принял за губы, всего лишь «узор» на вытянутом подбородке. Голова монстра раскалывается чуть ли не надвое — линия «разлома» идет под наростом — и я вижу ряды усеявших челюсти острых клыков. Неприятное зрелище... Хорошо хоть противогаз спасает от более чем вероятной вони, идущей из «недр» этого адского создания. Красотка? Страшнее только сама Смерть.

На своем пути я встречаю десятки, наверное, даже сотни мутантов, и все они пялятся на Луну — только что не воют на нее. Не пойму, радует ли тишина, или пугает — воображение искренне считает ее могильной, и с ним трудно спорить. Но звериный вой добил бы меня вернее — нервы ни к черту, а мурашки на спине идут на олимпийский рекорд скорости. Холодный пот декалитрами льется по телу, и температура его стремительно приближается к абсолютному нулю. Как же наивен я был, пытаясь пробраться по территории Красоток незамеченным. Их слишком много здесь, густонаселенный оказался райончик... Спасибо, Луна, спасибо, Фортуна, что не отвернулись от меня! Спасибо, девчонки, люблю вас обеих! Приветливо машу рукой небесной спасительнице, что приворожила уродливых Красоток. Невидимой Удаче посылаю воздушный поцелуй — она ведь тоже где-то здесь, в кои-то веки повернулась ко мне лицом.
Хотя мне ли жаловаться на недостаток ее внимания? Извини, милая, — болезнь жены и того крошечного, но уже тоже бесконечно любимого чуда, что растет в ее животе вот уже несколько месяцев, ослепила меня. Я потерял память от... нет, не от горя, его еще можно предотвратить, но от предчувствия близкой беды, стоящей на пороге нашего дома. Фортуна, ты столько раз спасала меня в рейдах, отводила смерть и серьезные раны, что я привык к твоему присутствию. Не обижайся, не считай неблагодарным, только побудь со мной еще немного.

* * *

Иногда и с обычными людьми случаются чудеса, истории по-настоящему сказочные, невероятные. И в них трудно поверить, даже если сотворил их своими руками, на пределе своих сил. А собственное маленькое чудо сейчас лежит в кроватке и терпеливо ждет, пока мама с папой, наконец, нашушукаются между собой о чем-то и расскажут ей новую сказку до конца.
—   Собрался сталкер в дальний поход и спрашивает у своей жены: что привезти тебе из странствий, душа ненаглядная? А она отвечает: ничего не надобно, все у нас уже есть с тобой, а скоро будет и главное сокровище бесценное — дочка Алёнушка. И спросил будущий отец в надежде узнать ответ: а что тебе привезти в подарок на рождение, дочка любимая? И то ли кажется, то ли слышится ему голос дочурки, и говорит она ему — привези, батюшка, Аленький цветочек. Решил отец, что Алёнушке с самого рождения нужно только самое лучшее, самое красивое, и дал он обещание — непременно привезти домой дивный цветочек, краше которого на всем свете нет.
Не так-то просто было сталкеру в поход отправиться, ведь в той стороне, куда он собрался, путь лежал через туннель заговоренный, камнями засыпанный, и страшные заклятия на те камни наложены были: ограждать людей от врагов и чудищ. Но и наружу пройти через тот туннель нельзя: не мог сталкер сдвинуть ни одного камня малого, иначе случилась бы беда великая. И пришлось ему кружить поверху обходными путями. Опасными и темными... Пришлось ему подняться наверх, в царство мертвых. Многое повидал он на своем пути. Направился в сторону нехоженую и неведомую. Встретили его в царстве мертвых твари страшные и безобразные, одним видом своим пугающие до смерти, но сумел он обойти их, ни одну не потревожив. Пропустили его мерзкие твари через свои владения, и ступил сталкер на земли далекие... А в дальних краях тоже люди живут, хоть и добраться до них непросто...
—   Какие там люди, Ань?
—   Сказочные, конечно. Слушай... И чем дальше сталкер от дома уходил, тем больше чудес видел. И на него те люди дивились, как на героя, все опасные препятствия преодолевшего. Нечасто в тех краях бывают гости. Рассказал сталкер, что не просто так в путь отправился, что ищет он не только приключений, новых людей и связей торговых, а попросила его дочка любимая привести ей диво заморское: Аленький цветочек. Не было в тех землях такого дива, но показали люди местные чудеса: плащ-невидимку, который помогает проходить незамеченным по серым руинам, показали коня быстрого, который от любого врага унести может...
—   Хороший конь... Я бы на такого посмотрел.
—   Макс, это уже ваши мужские сказки — про коня быстрого, двухколесного, для которого корм найти трудно, зато служит он хозяину верой-правдой.
Алёна хитро улыбалась: свет пока еще не отключили, можно успеть и про коня спросить. Оказывается, у мамы с папой еще столько новых сказок!
—   Поблагодарил сталкер хозяев за то, что чудеса показали, но искал он все же Аленький цветочек для своей дочурки, а в том царстве не нашлось такого. И отправился он дальше в путь трудный... Цветы ему попадались — и самые невероятные! Одни в темноте сияли, радугой переливаясь, другие пахли так, что от них отойти было невозможно, а кое-где росли и такие, что питались людьми и зверями, и их приходилось стороной обходить. Долго ходил сталкер, видел цветы разные, цветы дивные, но никак не находился Аленький, краше которого на всем свете нет. Все цветы хороши, только ни один из них для Алёнушки не годился.
А страны дальние всё больше удивляют. Снова спустился сталкер в подземелье, а там светлее, чем на поверхности, и свет тот особенный, непонятно откуда взявшийся...

* * *

Черная дыра туннеля принимает в объятия спасительной тьмы. Еле живой фонарик не нащупывает в ней опасности. Метрополитен продолжается и здесь, соседняя станция так близка, но почти недостижима, ведь где-то в глубине установлен следующий гермозатвор, перерубивший этот перегон надвое, отрезая открытый участок путей. Только почему их герма раскрыта настежь?
Осторожно ступаю по рваным кускам искореженного металла. Кто здесь порезвился — разъяренный Халк или миниатюрная копия подземного Годзиллы? Кто бы это ни был, проход свободен. Прежде чем двинуться дальше, бросаю быстрый взгляд на остатки пулеметного гнезда и просевшую баррикаду из мешков с песком. Судя по кровавым следам, запекшимся годы назад, дозорные остались на своем посту навсегда. Спите спокойно, бравые воины.
Туннель пуст, тих и темен. Луч налобного фонарика борется с вязкой чернотой подземелья, заведомо проигрывая царящей здесь ночи. Жалкий конус тусклого света порождает извивающиеся на стенах тени, они пляшут дикий танец смерти и жизни, безостановочно сменяющих друг друга. Иногда кажется, что тени предостерегают меня, дергаными жестами пытаясь передать тайное послание. Напрасно стараетесь, я не сверну, бросьте глупые уговоры. Но они не слышат — рисуют своими призрачными телами загадочные узоры. На стенах не останется и следа от странной потусторонней живописи, всё поглотит тьма за моей спиной, однако теням как будто неведома их незавидная судьба — промелькнуть в сполохе света и пропасть навсегда; или вечное единение с чернотой их совсем не пугает? Тогда танцуйте, впечатывайтесь в неуступчивые стены, вгрызайтесь беззубыми ртами в вечность... развлекайте одинокого сталкера диким хороводом!
Впереди что-то не так, что-то очень неправильное поджидает меня за пока еще невидимым поворотом. Там... не свет, лишь намеки на него, всполохи и слабое мерцание. Монополия моего фонаря вероломно нарушена, но кто или что посмело покуситься на его исключительность? Неужели?.. Так и есть, это старшая сестра ручного фонарика — лампа, самый обычный настенный светильник, каких хватает в метрополитене. Странность в другом: все туннели обесточены много лет назад. Болтающийся обрезок провода рядом со светильником лишь усиливает нереальность происходящего. Лампочка под пыльным плафоном шипит и потрескивает будто растревоженное насекомое, вспыхивает и тут же угасает, чтобы мгновение спустя разгореться с новой силой. Не люблю чертовщину, в изменившемся до неузнаваемости мире она неизменно предрекает беду. Хватит бед! Глупая лампочка, ты не должна плеваться электричеством, не должна давиться излучением порванной спирали!
Я приближаюсь — нехотя, осторожно, и с каждым шагом плененный стеклом свет всё тревожнее бьется о прозрачные стенки своей обители. Как же ты работаешь? Но хочу ли я знать на самом деле? Мир, новый мир — радиоактивная помойка на месте уничтоженного рая — хранит в себе великое множество секретов, чьи разгадки вряд ли способны осчастливить хоть кого-нибудь. Аномалии, феномены, странные явления, необъяснимые и невозможные с точки зрения науки двадцатилетней давности, противоречат здравому смыслу того, кто рожден ДО, того, кто помнит реальность — прежнюю, единственную, потерянную. Мне нужно утратить здравый смысл, чтобы принять изменившуюся, извратившуюся логику, мои мозги должны мутировать вслед взбесившейся, сорвавшейся с катушек природе — но я не хочу. Окружающее слишком часто проверяет меня на прочность, а я слишком упрям, чтобы добровольно сделать шаг навстречу безумию. Иди ты на хер, чудо чудное!
Прохожу мимо лампы, демонстративно глядя в другую сторону. Она со змеиным шипением гаснет у меня за спиной. Хвалю себя за смелость: я морока не боюсь, я морока...
Поспешил. Впереди оживает еще одна лампа — взамен потухшей. Мерцает призрачно-желтым светом, разгоняя кажущуюся теперь уютной темноту. Глазам становится больно, но я не могу отвести их от маячка в ночи, призывно зовущего двуногого переростка-мотылька на свой убийственный огонь. Покорно иду, безропотно, не думая о сопротивлении. Десять метров, пять, три, один, наконец, зажмуриваюсь, резко отворачиваю голову и переступаю невидимую границу, которая отделит меня от страха и морока. Мерцание сходит на нет, я вижу это даже сквозь плотно закрытые веки, ощущаю присутствие тьмы, но не злой, а убаюкивающей, почти нежной. Электричество, живущее в заброшенных туннелях своей жизнью, забывшее о проводах и источниках питания, может быть большим злом, чем привычная, чуть ли не родная и понятная чернота. Старый (и хорошо изученный) враг лучше новых двух — я предпочту...
Но никто не интересуется моими предпочтениями, в двадцати метрах от меня вспыхивает жестокой, терзающей сетчатку белизной очередное электрическое око. Сколько может повториться этот цикл?! Сияние сводит с ума, не дает здраво мыслить, выжигает из памяти самое сокровенное, стирает меня... Я теряю свое «я», каждый проделанный шаг, сокращающий расстояние до источника невозможного света, превращает меня в потерянного путника, без прошлого и будущего, без цели и желаний. Чем ближе к черной дыре, скрытой за обжигающим огнем силой в миллион ядерных свечей, тем... всё человеческое испаряется из медленно бредущего тела. Воспоминание за воспоминанием, жизнь капля за каплей. Шаг — мое детство отформатировано, еще — два любимых с детства человека, он и она, я не могу вспомнить лиц. Затем исчезает смешливая веснушчатая девочка и первый неловкий поцелуй. Уходит Апокалипсис, потрясший землю, голубое небо никогда не умирало, голубого неба никогда не существовало. Низкий сводчатый потолок вместо голубого неба, которого никогда не существовало, метрополитен, последний приют для выживших — ты на очереди. Незримый хирург световым скальпелем кромсает мой мозг, срезая слой за слоем — у меня больше нет имени. Есть только шум в ушах, грохочущий «бум-бум-бум», молот и наковальня, стук чьего-то сердца — не моего, мое почти остановилось, ему больше незачем идти. Бум-бум-бум, оглушает, не дает закрыть глаза, то, что осталось от меня, хочет лечь на землю и окончательно перестать быть. БУМ-БУМ-БУМ! Не мешай, дай уснуть! БУМ-БУМ-БУМ! Бум-бум-бум! Два навязчивых звука сливаются воедино: БУМ-бум-БУМ-бум-БУМ! Тревожный и тихий, исполненный боли и тоски, и робкий, едва слышный. Два сердца — большое, выстукивающее морзянкой «помоги», и под ним крошечное, посылающее мне еще нерожденную улыбку...
Я кричу, я бегу, прорываюсь сквозь завесу испепеляющего света и... Наступившая тьма в награду возвращает мне имя, родителей, смешливую девчонку. Я жив и помню. Прошел!
Красным огненным восходом разгорается последнее искусственное солнце. Всполохи аварийных огней убьют меня, дальше я не пройду. «Ты умрешь. Забудешь дышать и умрешь».
Я слышу тебя, подземное светило. И я верю тебе. Только не могу остановиться — извини, но пока я помню, я буду идти.
Оно гипнотизирует меня, давит на мозг, выцарапывает глаза, забивается в уши, пытаясь заглушить стук двух сердец. В ватной тишине, ослепленный светом, я иду. По лицу стекают слезы, оплакивая выгоревшие глаза — это больно, но боль не дает провалиться в сияющую рентгенами пропасть. Иду.
«Стой!»
Иду. Что-то скребется внутри черепной коробки, кто-то стучится в ее стенки.
«Стой!!!»
Иду. Сознание истекает кровью, мясницкий нож раз за разом погружается в лобные доли, оставляя глубокие, неизбывные раны.
«Умри!!!»
Ид... Падаю. Медленно, очень-очень медленно. Падаю в свет, вокруг нет ничего иного.

* * *

—   От света того, не живого не мертвого, неведомо чьи тени на стенах туннеля двигаются, говорят на разные голоса. Давно не видели они человека в своем царстве, не заходят к ним люди ни сверху, ни из других туннелей.
Максим улыбнулся, но почему-то тронул пальцами голову, будто вспомнил нехорошее. О некоторых чудесах дочке лучше пока не знать, подрастет — будет рассказывать и слушать страшные истории, пугать себя и друзей-приятелей.
—   Очень одиноко было тем теням в туннеле, и захотели они оставить сталкера у себя.
—   Насовсем? — спросила Алёна.
—   Да, чтобы он навечно с ними остался. Смотрит сталкер: картинки живые перед ним ходят и неведомо как с ним говорят. И цвет в туннеле только белый и черный, не найдет он тут Аленького цветочка. Хотел он дальше идти — тени не пускают. Вспыхнул тот свет ярко-ярко, чтобы его тень навсегда на стене отпечаталась, а голоса просят забыть всё, что помнил, как раньше жил и что видел. Но сталкер не мог забыть, ведь он дочери своей обещал вернуться, не мог забыть то, что любил, не поддался он уговорам... Не место живому человеку в царстве теней.
—   А дальше?
—   А дальше встретил он одного странного человека. Живого, настоящего. Не показывался сначала человек сталкеру, не видел тот его лица, только голос слышал да сам отвечал. Рассказал сталкер про свои странствия и про то, зачем в дальний путь отправился. И ответил ему незнакомец: знаю я про цветочек Аленький...

* * *

—   Очухался, залетный?
Голос. Ироничный, чуть встревоженный. Старческий. Голос, прервавший мое падение.
Хочу ответить, пытаюсь выдавить из себя хоть слово. Непослушные губы порождают лишь тишину.
—   Чего кривишься, хреново тебе?
Хреново ли мне? Не знаю. Чувств нет, никаких ощущений. Разве что радость — осторожная и, может быть, преждевременная — я не достиг дна, не сгинул в белой бездне. Жив.
—   Ты хоть моргни, если слышишь.
Напрягаюсь, поднимаю многотонные веки, обнажая глаза. И кричу! Безмолвно, без единого звука. Проклятый свет никуда не делся, настиг меня! Он ослаб, больше не заливает всё вокруг, сконцентрировался где-то на недостижимой высоте, но не оставил...
—   Эй, ты чего? Лампочка по шарам бьет? Ладно, не дергайся, сейчас выключу.
Рукотворная ночь — ты прекрасна и милосердна!
—   Слышь, дитя тьмы, я на ощупь лечить не умею. Дай хоть свечку зажгу, на дальнюю тумбочку поставлю... Психовать не будешь? Вот и ладушки.
Коротко и зло шипит спичка, где-то на периферии моего затуманенного зрения рождается огонь. Не электрический, настоящий. Совсем не страшный.
—   Всё нормально? — наконец различаю человеческий силуэт. Обладатель старческого голоса присаживается рядом со мной. Я, оказывается, лежу. — Говорить умеешь?
—   Д-да...
—   Заика?
—   Н... нет.
—   А так и не скажешь, — мой слаборазличимый собеседник смеется, однако быстро возвращается к деловому тону. — Ручками-ножками пошевели.
Шевелю. Или думаю, что шевелю.
—   Н-да, моторика не впечатляет... В целом, как себя чувствуешь, что болит?
Стараюсь быть честным:
—   Себя не чувствую... Зато и не болит ничего.
—   Не переживай, — утешает старик. — Боль обязательно вернется, хочешь ты того или нет. Наш Старшой велел, как очнешься, к нему на аудиенцию поспешить. Да только неважный ты покудова поспешатель... Но раз гора не идет к Магомеду... короткую беседу сдюжишь?
Собираюсь с мыслями, но врач (это ведь врач?) меня опережает:
—   Не грузись, тут как с болью, желания не важны. Вся станция в полном составе сгорает от нетерпения, очень хочется узнать, как кому-то впервые за все время удалось пройти заброшенным туннелем.
—   Тяжко...
—   Для Набольшего слова побереги, я уже послал мальчишек за ним.
Забываюсь тревожным, не приносящим отдохновения сном. Он длится час или два, а может, и несколько коротких, ничего не значащих минут. Беспамятство — лишь блеклая тень покоя.
—   Гражданин больной, очнись, — знакомый голос нарушает тишину. —  К тебе пришли.
И в сторону:
—   Глеб Денисович, не переутомляйте страдальца, слабенькой он еще!
—   Ступай, Эскулапыч, сам разберусь, — тяжелый, гулкий бас не оставляет врачу никакого выбора, и я слышу быстро удаляющиеся шаги.
—   Ну, здравствуй, гость нежданный.
—   И тебе не хворать, Глеб Денисыч, — шепчу я в ответ.
Глаза привыкли к темноте, но слабая свечка в дальнем углу комнаты не дает рассмотреть моего нового собеседника. Кажется, он кивает:
—   Глеб Денисыч Мальцев, верно. А ты чьих будешь?
Представляюсь и добавляю:
—   Пришел к вам с востока, мы вроде как соседи...
—   Соседи? Давненько не захаживали, — слышу сомнение, но без враждебности, скорее удивление. — Как Ганза и Китай взяли под крылышко Пролетарскую, как Волгоградский проспект в питомники превратили, так и не появлялся уже никто с вашей стороны. С чем пожаловал?
Прежде чем ответить, получаю еще один вопрос:
—   И основное: как ты чертовым туннелем прошел? Мы там народу потеряли — страшно вспомнить.
Мне скрывать нечего:
—   Половину расстояния — по поверхности. Дальше — туннелем, обходных путей не искал.
Замолкаю, жду реакции на свои слова, а он, похоже, ждет продолжения рассказа. Хорошо, будет тебе продолжение, хотя и немного обидно, что мои приключения на поверхности совершенно его не интересуют.
—   Видел ваш блокпост и разломанную герму...
А вот тут глава станции не выдерживает:
—   Трупы... трупы были?
—   Только запекшаяся кровь и гильзы. Но гильзы только с внутренней стороны баррикад, если это тебя интересует. Ваших дозорных атаковали не люди, это точно. Да и герма вырвана с мясом, такое ни одному человеку не под силу.
—   Хорошо, давай дальше, что в самом туннеле? — Глеб Денисыч нетерпелив.
—   Ничего хорошего. Свет. Электрический. Сводящий с ума.
Повисает недолгая, но напряженная пауза.
—   Свет? И всё?
Киваю:
—   Всё.
Через тридцать секунд задумчивой тишины звучит, наконец, правильный вопрос:
—   Аномалия?
—   Да.
—   Как преодолел?
—   Очень хотел дойти.
Похоже, игра в вопросы-ответы быстро наскучивает местному начстанции, или как его тут называют...
—   Не тяни резину, рассказывай.
Киваю, такой подход мне нравится. Нащупываю в нагрудном кармане сложенный кусочек бумаги, протягиваю Мальцеву.
—   Вот что мне надо.
Он разворачивает и с трудом разбирает единственное слово, написанное на листке, темнота не располагает к чтению.
—   Лекарство?
—   Да.
—   Что-то знакомое...
—   Жена беременна. Угроза плоду. Ребенку... Наш врач сказал, есть только одно средство, и это средство должно быть на вашей станции...
—   ...потому что в окрестностях нашей станции располагалась полудюжина аптек и медцентр для «атомщиков», — заканчивает за меня собеседник и без перехода добавляет: — разграбленных нашими доблестными сталкерами давным-давно.
Мне нужно что-то сказать, попросить проверить, уточнить, но слова застревают в горле, надежда и цель, которыми я жил это время, в одно мгновение становятся напрасными и недостижимыми.
Глеб Денисович зычным голосом зовет какого-то «засранца Мишку». Явившемуся на крик парню отдает мой листок и наказывает проверить лекарство на складе.
—   Для очистки совести, — поясняет он мне. — Давай без иллюзий.
Мне нужны иллюзии, хотя бы малейшие шансы, намек на надежду — иначе зачем всё?
Долгие минуты ожидания, расспросы, попытки сосредоточиться на ответах. Местного начстанции интересует многое, я ничего не скрываю. Через силу заставляю себя говорить и слушать, уточнять, объяснять, иногда смеяться — однако не могу отвести взгляда от двери. Когда она откроется, в ней появится либо вестник смерти, либо спаситель... паренек на побегушках, знающий единственную вещь на свете, имеющую значение.
—   Боишься? — мое состояние не остается незамеченным. Даже в полумраке.
—   Да, Глеб Денисыч, боюсь.
—   Любовь делает человека слабым и уязвимым... Закурю, ты не против?
Я не против.
—   Доктор вытрясет из меня всю душу за осквернение «больничных покоев», но... — чиркает спичка, высекает искру и ломается, так и не загоревшись. — Черт! Я тоже нервничаю. Завидую тебе... сам-то я давно уже сильный и неуязвимый. Все, кто делал меня слабым, умерли...
Вторая спичка удачливее первой, она рождает огонь и на несколько мгновений освещает лицо Мальцева. Изуродованная глубокими шрамами и бесчисленными ранами плоть... Лица нет, единственный глаз отражает мечущееся на конце спички пламя, неровная линия рта, лишенного губ, кривится в попытке удержать сигарету — это не человек, чудовище!
—   Эхо войны, — с приглушенным смешком поясняет чудовище. Огонек зажженной сигареты мерцает в пустоте.
И больше Мальцев ничего не объясняет. Мы молчим до возвращения «засранца Мишки» — вестника смерти, вестника жизни. В его руках что-то есть, совсем небольшое, но мое обострившееся в темноте зрение все равно фиксирует неизвестный предмет. Посланник торопливо шепчет Глебу Денисовичу на ухо какие-то слова и тут же исчезает. Начстанции несколько секунд изучает принесенный предмет, поднеся его совсем близко к глазам. К глазу.
—   Хорошая новость, — говорит он наконец. В неожиданно тихом голосе слышится удовлетворение.
Мое сердце пропускает удар за ударом, жду хорошей новости, не решаясь поверить в удачу.
—   В закромах родины нашлось нужное...
—   Слава Богу! — я шепчу или кричу во все горло? Не знаю, это уже не важно — я спасен, мои любимые люди спасены!
—   Тише-тише (значит, я все-таки орал), преждевременная радость штука крайне неприятная... Есть еще одна новость, и я не уверен, насколько она благая. Умолкаю, мучительно жду продолжения. Мальцев заходит издалека:
—   Если без обиняков, наша «вольная» станция в простонародье зовется бандитской. Определение не слишком благозвучное, зато вполне соответствует природе вещей, контингент здесь собрался далеко не простой, каждый с историей и биографией... И я не столько главарь всего сброда, сколько держатель общака. И я не могу подарить тебе это лекарство, — Глеб Денисыч потрясает упаковкой, — хоть ты мне и симпатичен. Оно принадлежит всем нашим... а наши не привыкли делиться с ближним своим.
—   Возьми, — он тянет ко мне маленький квадратик бумаги. — Это ценник.
—   Сколько? — Руки трясутся, не слушаются, цифры и буквы на листочке расплываются.
—   Смотри сам, не вижу в темени. Но уверен, что до хрена... Эксклюзив.
Эксклюзив... напрягая глаза, вчитываюсь в прыгающие символы. «2 цинка пятерки». Не верю, читаю вновь и вновь. Два цинка, два цинка, два... Намного больше, чем «до хрена» — «до хрена» в квадрате, «до хрена» в кубе!
—   Два цинка «пятерки», — неужели мне хватает сил, чтобы произнести это вслух? — Два гребаных цинка «пятерки»!
Мальцев с присвистом возводит «до хрена» в нужную степень, получается совершенно нецензурно.
—   У меня нет столько... Я отдам автомат, рожки, «Стечкин», «химзу», «берцы», дозиметр, всё, что есть, забирайте!
Начстанции невесело улыбается:
—   Обратно голым пойдешь, Красоток ваших пугать?
—   Глеб, мне нужны эти ампулы, если придется, я до Пекина раком доползу, — вкладываю в эти слова все свои невеликие силы, потом зачем-то добавляю забытое отчество: — Денисыч...
—   Ты доползешь, верю, — улыбка его становится чуть шире, чуть искренней. — Потому и отдам лекарство.
—   Отдашь?! — не верю, не могу поверить, «американские горки» эмоций — взлет, падение, надежда, отчаяние — лишают дыхания.
—   Отдам, — Мальцев энергично трясет головой. — Хотя и не бесплатно... Когда должен родиться ребенок?
Не понимая, к чему он клонит, неуверенно говорю:
—   Сентябрь. Самое начало.
—   Сентябрь, — медленно повторяет Мальцев. — Я дам тебе лекарство, а ты вернешься сюда в конце сентября, через пару недель после рождения... первенца?
Автоматически киваю:
—    Первенца, да. Но зачем... сюда?
—   Моей станции нужны такие сталкеры, как ты — удачливые и отчаянные, как черти. За год или за два всё отработаешь. Вернешь долг.
Поднимаюсь в кровати, сажусь на край. От слабости кружится голова, едва не соскальзываю на пол, Глеб Денисыч приходит на помощь и могучими руками удерживает меня в сидячем положении.
—   Ты дашь мне лекарство... ты дашь мне немного времени побыть с малышом... а потом ждешь, что я вернусь?
—   Именно.
—   Почему ты так уверен, что я вернусь?
Ответ — прямой и честный — обескураживает:
—   Я спасаю жизнь твоей женщине и твоему ребенку. Неужели ты «кинешь» своего спасителя?
Не кину — это знаю я, это знает он. Мы еще несколько минут обсуждаем мой обратный путь — ни он, ни я не сомневаемся, что я дойду, — затем, оставив упаковку с ампулами на прикроватной тумбочке, Мальцев прощается:
—   Отлеживайся, набирайся сил. А потом... удачного тебе пути туда и обратно! Встретимся здесь двадцать пятого сентября, и не вздумай опоздать. Ни днем позже, запомни!
Двадцать пятое сентября, дата, выжженная в подкорке каленым железом. Я не забуду — даже если захочу.

* * *

—   И попросил сталкер показать ему Аленький цветочек. А незнакомец и говорит: если я тебе покажу его, то придется тебе и мой облик увидать. Сталкер многое уже повидал, чтобы живого человека испугаться, и согласился. И повел его человек по своим владениям, — а был он хозяином тех земель, и служили ему слуги верные, и были в тех землях богатства несметные. Показал он сталкеру Аленький цветочек... И оказался это тот самый, о котором дочка любимая мечтала! Но в тот же миг увидел сталкер хозяина — появился тот перед ним во всем своем уродстве, — и не отшатнулся от человека со страшным и безобразным лицом. Лишь благодарил за цветочек, что безуспешно искал он в дальних землях, на нехоженых тропах и не находил нигде такой красоты, ведь краше того цветка и желаннее на всем свете не было. И начали они разговор... Очень хотелось сталкеру получить Аленький цветочек, но нечем было отдарить, — всё было у того хозяина, все богатства, которые можно представить, жил он в палатах каменных, для любой надобности находились у него помощники... Привык немного к тому незнакомцу сталкер, присмотрелся —  а лицо его безобразное, будто врагами злыми изуродовано, и облик страшный оттого, что в битве не смог победу одержать. И спросил сталкер: не нужна ли тебе помощь воинская? Согласился тогда хозяин отдать ему Аленький цветочек. Но с одним условием: чтобы повидался гость с любимой женой и дочерью, порадовал девочку подарком необыкновенным, а после в тот же миг назад вернулся. К тому времени и войско готово будет на врагов выступить, остается только нового друга-союзника дождаться. И чтобы не опаздывал...
Возвратился сталкер домой, к жене и дочурке новорожденной, радость была для всех большая, но вскоре снова начал он собираться в путь. Нужно было сдержать обещание. Попрощался он с женой, просил себя беречь и Алёнушку. И пусть дочка растет такой же красавицей, как самый прекрасный на всем свете Аленький цветочек...

—   Хорошая сказка, — Максим поцеловал дочку, укрыл потеплее одеялом. — Ань, а почему ты раньше ее не рассказывала?
—   А раньше никто не просил, — она улыбнулась. — Завтра твоя очередь... Про коня быстрого, про цветы невиданные и странствия дальние.
Убаюканная уже, казалось, дочка открыла глаза:
—   Мам, а какой он, Аленький цветочек?
И Алёна огляделась вокруг, но не увидела ничего такого, что было бы похоже на яркую красоту, о которой рассказывала мама. Только тени на стене напоминали сказочных человечков, и она следила за ними, ожидая, что темные силуэты вдруг начнут двигаться самостоятельно и разговаривать. Ну, вдруг? Если цветочка нет, то и остальное могло оказаться неправдой! Девочка обиженно надула губы и посмотрела на отца.
—   Пап...
—   Спи, Алёнушка. Я найду цветные карандаши и бумагу, нарисую тебе картинку к этой сказке. Завтра у тебя будет свой собственный Аленький цветочек.
—   Настоящий?
—   Самый настоящий. Ведь тебе его папа принесет.

* * *

Сумрак, медленно превращающийся в ночь, последний час двадцать четвертого сентября. Недели и дни пролетели, как беспокойный, кажущийся призрачным сон. Я стал отцом... безумно счастливым... до конца не верящим в свое счастье. Несколько дней назад одним любимым человеком стало на свете больше. Нет, он был и раньше, прятался, рос в утробе другого самого важного на свете человека, но именно в начале осени он обрел голосок, плачущий и недовольный, открыл глазки, почувствовал мое прикосновение, дал почувствовать себя... Было ли это счастьем? Да. Остается ли это счастьем? Без сомнения. Я не хочу уходить, оставлять их, однако знаю, что о них позаботятся, пока муж и отец будет возвращать свой долг. И в этом тоже нет сомнения — я должен идти к Мальцеву, в жилую зону Пролетарской, должен отплатить честностью за добро. Жена поняла, просила лишь беречь себя, а еще... передать «спасибо».
Луна благоволит мне, ухмыляется с неба, гипнотизируя Красоток. Низкий тебе поклон, небесная заступница. Однако я должен торопиться, не все на небе настроены ко мне столь благодушно, тяжелые иссиня-черные тучи, напитанные отравленной осенней влагой, спешат к ночному светилу. Подгоняемые злым ветром, они высасывают из пространства слабый отраженный свет, с каждой секундой заслоняя небосклон все сильнее.
Бегу. На ходу огибаю застывшие статуи Красоток, лавирую между ними, проклиная их несметное количество. Чувствую, как статуи теряют неподвижность, медленно, но неизбежно в них возвращается жизнь, означающая мою смерть. Луна, продержись еще пару минут, прошу, милая!
Кидаю мимолетный взгляд наверх и тут же сбиваю дыхание: тучи уже наползают на желтый лик светила, лишая меня столь нужного времени. Ускоряюсь, выкладываюсь перед воображаемым финишем по полной, на сто процентов, на все двести, на тысячу... И все равно не успеваю.
Скатываюсь по разбитым ступеням в подвал заводского корпуса, укрываюсь там от наступившей темноты. Луна проиграла, захлебнулась не своим светом в смраде поганых туч. Я смотрю в крохотное зарешеченное окно, умоляя ее пробиться сквозь черную броню осенней грозы, взглянуть еще раз на бренную землю, озарить унылую поверхность хоть на пару минут...
Губительный рассвет хоронит ночь, старшая сестра — Солнце — сменяет юную Луну на небесном посту.
Часы ожидания тянутся с садистской бесконечностью, минута за минутой скрадывая двадцать пятое сентября. День — запретное время суток, его свет убивает нас... Нужно поспать и отдохнуть, до сумерек я беспомощен, однако уснуть не могу, слежу за секундной стрелкой, как зачарованный. ТИК — длинная тонкая стрелка вздрагивает и нехотя сдвигается на одно деление. Замирает. ТАК. Новое усилие, новый шаг. ТИК-ТАК, ТИК-ТАК, медленный бег по извечному кругу. ТИК...
ТАК. Просыпаюсь, когда проем окна в подвале заполняется робкой, еще не вступившей в свои права, темнотой. Состарившийся за день свет на глазах дряхлеет и мучительно умирает за невидимым горизонтом. Луна, ночная красавица, твой выход!
Однако капризная дама не слышит меня, прячется где-то в низких облаках, дразнит глупого человека. Не будь сукой, прошу, покажись хоть ненадолго, мне хватит нескольких минут, чтобы добраться до туннеля!
Она снисходит до моих молитв лишь к утру следующего дня. Кокетливо выглядывает в разрыв между туч. И я тут же срываюсь с места. Бегу, бегу, бегу — пока не оставляю за спиной герму и охраняемый мертвецами пост. Доблестные дозорные, это снова я, в третий раз тревожу ваш покой... Не гневитесь, пропустите, я иду служить вашей станции!
Электрический свет больше не играет со мной в свои причудливые игры. Узнал меня? Хорошо, что никто не отвечает вслух, лучший ответ — это безжизненные, пыльные лампы, покоящиеся в прозрачных плафонах-саркофагах. Иду, чувствую, бежать нельзя, не стоит злоупотреблять нежданным гостеприимством проклятого туннеля. Осторожность и медлительность — моя вежливость.
—   Таки явился?! — блокпост станции встречает меня удивленным окриком. Единственный дозорный машет рукой:
—   Ходу, фраерок, не столбычь! Тама замес ацкий, сходняк рамсит Денисыча за беспонтовое кидалово с общаком... Дуй за мной, выручать его срочняком надо, он-то башкой за тебя, залетного, чуть не проотвечался!
Мое опоздание может дорого выйти поручившемуся за меня Мальцеву — вот как это переводится на человеческий язык. И я вновь бегу — вслед за торопящимся изо всех сил дозорным.

* * *

 Сказка закончилась. Алёнушка уснула раньше, чем папа отправился в путь, наверное, ей снилось что-то хорошее... Цветочек, краше которого нет на всем свете. А может, добрый незнакомец, уступивший такое диво сталкеру, который позже стал союзником и хорошим приятелем. Он действительно был добр, этот неизвестный Мальцев. «Воинская помощь» оказалась неоценимой: Максим спас жизнь ему и многим его людям во время боевой операции. И хоть сначала они договаривались о сроке службы в два года, муж вернулся намного раньше. Алёнка тогда уже крепко стояла на собственных ножках, ничуть не испугавшись застывшего у входа сталкера, направилась к нему. И скоро выучила слово «папа».
 А если дочери снились дальние страны, увлекательные путешествия и конь, который быстрее ветра? Ведь она так похожа на Максима... Нет, пусть лучше девочка мечтает о том, что получит в подарок настоящий Аленький цветочек. Чтобы и у нее когда-нибудь был такой же любящий, надежный... тот, кто снова совершит для нее невозможное. Кто сделает сказку настоящей, даже если в нее уже никто не верит.

Михаил Табун
МАМЗЕЛЬ

(басня) 

Отметив двадцать лет, ганзейца дочь
Украдкой от отца, без лишних слов
Уехала с родной платформы прочь
Средь ночи на дрезине челноков.
Решила путешествовать она.
Прелестная, но вредная девчонка
Росла балованным ребенком.
Дочурке с детства всякая вина
За счет красивых глаз отцом прощалась.
Все это ей естественным казалось.
Привыкнув к вольнице такой,
Само собой,
Взбрело особе юной той,
Что так на станции любой
С ней как с царицей
Будут обходиться.
Видать, метро девчушка плохо знала:
Людей хороших нынче мало,
Точней сказать, дурных полным-полно.
Узнать же это ей, увы, не суждено...
Представьте, как мамзель была удивлена,
Когда дрезину в темном перегоне
Внезапно, без погони
Атаковала упырей волна...
Не удалось начаться бою...
Прижавшись к тюбингу спиною,
Лежит девчушка, а над ней, склонясь,
Мутантов пара троек собралась.
Вот-вот съедят.
Тут барышни перехлестнулся взгляд
Со взором стаи вожака.
Ей, видно,
Стало очевидно,
Как смерть близка.
Но поперек всех-всех звериных правил,
Под взором голубых девичьих глаз,
Вожак мутантов сей же час
Не съел мамзель...
Ан на десерт оставил...

* * *

Сколь по метро найдется боевых подруг
Которые еще не так страдали
За спесь свою, хотя отлично знали,
Что девушкам всегда все сходит с рук,
Но с монстра лап — едва ли!

Константин Бенев
ИЗУМРУДНАЯ СКАЗКА

Посвящается моим Друзьям, девушке по имени Оля и коллективу АПИ Воробьёвы горы. 

Мечта моя, меня не обмани... 

Воробьёвы горы... Кто не знал их? Кто, хоть раз побывавший тут, не захотел вновь попасть сюда? И не только чтобы полюбоваться Белокаменной, но и чтобы испытать неповторимое чувство полета. Да, да! Именно полета, свободного падения. Хотя всего-то навсего постоял у парапета, с замиранием сердца взирая на то, что расстилалось там, далеко-далеко внизу... Место первых поцелуев, первых свиданий... Туристическая Мекка столицы.
Была.
А сейчас, скрытые туманом от посторонних глаз, зарывшиеся в непролазную чащу Нескучного сада, Воробьёвы горы скрывали в себе Тайну. Тайну, про которую знали все, и которую, тем не менее, не знал никто... Изумрудный город. Мечта, сказка. Дорога, ведущая туда, была совсем не похожа на ту, что вымощена желтым кирпичом. Да и сказочный Людоед по сравнению с чудовищами, которые подстерегают путников, выглядел невинным ребенком. И Гудвина там нет... Зато есть таинственные Хранители. И под их неусыпным взглядом Москва, как могла, выживала на развалинах земной цивилизации...
Поразительно, но университетская высотка пережила бомбардировку. Величественный исполин, пусть и потрепанный катаклизмом, казался живым существом, удивлённо наблюдающим за тем, что происходит вокруг. Сейчас в поле его зрения попали люди, карабкающиеся на гору по раскисшей от бесконечных дождей земле. Видно было, что они смертельно устали, что напуганы и торопятся, хотя и осторожничают, хватаются за торчащие из земли корни, цепляются за каждую веточку, каждый сучок...
—   Эль, давай обвяжем Железку веревками. Вместе с Тато будет легче, — мужчина не договорил, закашлялся. Когда приступ закончился, продолжил: — Я Игорька на спине вытяну, а вы Железку. Времени мало, стая ведь может и вернуться.
При упоминании о стае огромный лохматый пес, крутившийся рядом с людьми, зарычал и гавкнул.
—   Тато! Умница ты наш. Поможешь Эле?
Пес, соглашаясь, радостно завилял хвостом.
—   Лёвушка, дойдем ли? — девушка, совсем молоденькая, поднялась с земли и стала наматывать на руки веревку от самодельных носилок, на которых лежал человек. Или то, что когда-то было человеком: в изуродованном теле едва теплилась жизнь.
—   Дойдем, Принцесса! Тут идти-то совсем ничего. Вон выступ, видишь? — Лёвушка указал на самую высокую точку холма. — Там, за листвой, аккурат и ворота. Считай, почти дома!
Девушка вздохнула. Она, конечно же, ничего не увидела, но признаваться не стала. Все равно назад дороги не было.
—   Ездовой пес Татошка и его верный каюр готовы! Командуй, Лёвушка...
—   Тогда — вперед! Мы в город Изумрудный идем дорогой трудной, — запел было Лев, но вновь закашлялся...

Маленький отряд торопился не зря: ветер гнал в их сторону тяжелые черные тучи, и вот уже несколько капель стукнули в лицо, а вслед за этим еще и загрохотало. Гроза... Но не только она гнала путников вперед, было кое-что пострашнее, чем перспектива вымокнуть до нитки: птицы. Если ЭТО, конечно, можно было назвать птицами. Первую битву с летучими тварями они проиграли, и если бы не те двое, что беспомощными кулями болтались за плечами у Эли и Лёвушки, им всем была бы крышка. И хорошо, что было, где укрыться...
Шелест сотен крыльев не могли заглушить даже ветер и шум реки внизу. Стая возвращалась. Что двигало ей? Чувство ли досады и желание взять реванш за временное поражение? Или это был просто дежурный облет территории? Да какая разница, если это все равно — конец...
—   Метров двести осталось. Поднажмем! — закричал Лев.
Собака и девушка со всех сил рванули вперед. Время от времени они бросали взгляд назад — ещё немного, и из-за изгиба реки появится стая хищников. Пока ее не видно — есть надежда успеть...
—   Воздух! Лёвка, воздух! Вон они! — закричала девушка. — Господи! Мы не успели...
—   Принцесса! Отставить панику! Только вперед! — мужчина схватил веревку, помогая Эльке. — Успеем!
Стая, учуяв запах крови и страха, ринулась вниз...
—   Мама-а-а! — Элька закрыла голову руками, словно это могло спасти.
—   Беги к кустам! — Лев схватил ее и с силой толкнул в сторону. — Беги! И пса с собой!
Внезапно взвыли сирены и тысячи огненных искр метнулись в сторону стаи... Треск ломающихся крыльев, визг и крики умирающих тварей... Тёплый, удушливый запах крови. Все кончилось так же неожиданно, как и началось. Тишина — только истерические всхлипывания да собачий вой...
А потом заработали двигатели: это пришли в движение гермоворота...
—   Элечка, очнись! — Лев бил по щекам девушку, пытаясь вывести из шока. — Очнись! Мы дошли!!! Вот он, твой Изумрудный город!

* * *

Ну вот, еще совсем чуть-чуть, и он дома... Кто бы мог подумать, что путешествие, рассчитанное на несколько дней, затянется на целых полгода. Ну, уж такая она сложная штука, эта жизнь.
Как же дома-то хорошо... Всё —  от копоти на тюбингах до запахов. Особенно если пахнет пирогами. Теми самыми, с грибами, которые Элька обещала ему напечь. Если, конечно, они выживут и дойдут до цели.
Лёвушка едва дождался, пока закончится проверка документов и вся остальная бюрократическая канитель... Тридцать метров до платформы он преодолел одним махом, заскочил наверх, успел сделать пару шагов... И чуть не упал от сильного толчка: огромный пес выскочил из-за ближайшей колонны и с визгом бросился ему на грудь.

—   Тато, ай... Осторожнее, свалишь же! — мужчина смеялся, даже не пытаясь увернуться от собачьих «поцелуев». — Вырос как, умница. Ну, всё, хватит же, хватит, всего обмусолил. Давай, веди меня к своей хозяйке.
—   Нет его хозяйки.
Лёвушка резко обернулся на голос. Чёрное платье, видавшие виды сапоги, бандана, из-под которой выбивались седые пряди, скалка в руке и поразительно молодые глаза...
—   Бастинда? Ты ли это?
Освободившись из объятий пса, мужчина бросился навстречу женщине.
—   Лёвушка, ты?! Вот кого и не чаяла уже увидеть! Где носило-то? — женщина говорила нарочито строго, но сияющие глаза выдавали ее с головой — в отличие от сказочной героини, эта Бастинда была существом добрейшим.
—   А я думал — показалось, что пирогами-то пахнет! Аж с самого Полиса учуял! Накормишь?
—   Ой, лис хитрый. «Тетенька, дай водички, а то так есть хочется, аж переночевать негде», — женщина рассмеялась. — Подождешь с пирогами. Только в печь поставила.
—   Дождусь. А Эля где?
—   Ушла твоя Эля. Давно уже ушла. Как вернулась тогда, все места себе не находила. Куда — не спрашивай. Хотя, ты, наверное, сам лучше меня знаешь...
В этот момент из-за спины женщины выглянула чумазая рожица. Лев удивленно посмотрел на Бастинду.
—   Да не мое это! — развела она руками. — Караванщики принесли. Подобрали в туннелях. Не привыкать... Эльку вырастила, и эту подниму.
Женщина взяла ребенка на руки. Худенькая, рыженькая девочка судорожно вцепилась ручонками в шею своей опекунши.
—   Лёвушка, слушай. Коль ты все равно тут, может, посидишь с девчушкой? А я с пирогами закончу. Из «Трех патронов» уже приходили.
—   О чем речь? Конечно. Мне торопиться-то некуда.
Бастинда оторвала ребенка от себя.
—   Держи ее. Идите в мою палатку.
Девочка тихонько заскулила, но сопротивляться не стала.
—   Ах ты, маленькая моя, не бойся, — глядя на нее, Лев и сам был готов заплакать. — Я тебе сказку сейчас расскажу.
В палатке было тепло и неожиданно уютно. Девочка, оказавшись в привычной обстановке, поняла, что незнакомец ничем ей не угрожает, и затихла.
—   Ну, что, сказку слушать будем?
—   А ты кто?
—   Я? Лев! А ты?
В этот момент в палатку протиснулся Тато.
—   Татошка! — увидев пса, девочка успокоилась окончательно.
—   Ну, вот и хорошо, — улыбнулся Лев. — Так как на счет сказки?
—   А ты много сказок знаешь?
—   Конечно! Очень много! И, вообще, перед тобой самый лучший сказочник в мире!
На самом деле мужчина в этот момент лихорадочно придумывал, что бы такое рассказать. Ну, не силен он был в сказках...
—   Так как зовут-то тебя?
—   Оленька.
—   Оленька... Ну, Оленька, тогда слушай...
—   А ты лев настоящий?
—   Ну, да. А какой же еще?
—   А мне тетя Даша показывала льва... Картинку.
—   И как? Похож?
—   He-а. Совсем не похож, — затараторила Оленька. — Тот большой и на лапах, как Татошка, а еще у тебя волос нет. А у того льва их во-от как много, — и с этими словами девочка развела руки в сторону.
Да уж, аргумент железный, не поспоришь...
—   Ну, а я превращаюсь. Иногда. Я волшебный лев!
—   А рычать ты умеешь?
Лёвушка поперхнулся от неожиданности. Что ж, назвался груздем...
—   Р-р-р... Похоже?
Оленька засмеялась.
—   А сейчас давай превратись! Я очень хочу!
Да, тут, пожалуй, вывернуться посложнее будет.
—   А можно потом? Места мало, вдвоем с Тато не поместимся. Договорились?
Девочка послушно кивнула.
—   Вот и умница.
—   А про что сказка будет? Про то, как ты живешь?
Лёвушка задумался... Про то, как он живет? А что, чем не сказка?
—   Наверное, да. И про меня, и про моих друзей, и вот даже про Татошку. «Изумрудная сказка» называется. Как тебе? Рассказывать?
Оленька поспешно закивала.
—   Слушай тогда. Давным-давно, на одной из станций метро... а вот хотя бы на нашей, Октябрьской, жила девочка Эля...
—   Тетя Даша говорила...
—   Ага, только не перебивай. Так вот... Девочка Эля совсем не помнила, как попала на станцию, каким ветром ее принесло сюда. Мамы и папы у нее не было, потерялись, и она очень хотела их найти. Добрая волшебница рассказала ей, что родители живут в Изумрудном городе...
—   В Изумрудном городе... Тетя Даша рассказывала! Изумрудный город — это сказка! Никто его не видел! А город — это что?
—   Тс-с... Конечно, сказка! Ну, а я тебе что рассказываю? Сказку же... Все узнаешь в свое время. А то и не интересно будет. Слушай лучше дальше. Эля выросла и отправилась в путешествие искать родителей. Но кто же ей поможет? В туннелях сыро, темно и страшно...
Лев хитро посмотрел в сторону пса.
—   Тато. Пес Татошка. Верный пес будет ее помощником в этом трудном путешествии!
Собака радостно завиляла хвостом.
—   Ну, вот, значит, собрались они и отправились в путь... Долго ли, коротко ли, далеко ли, близко ли — начала сказка сказываться. Тюбинги, кабели, выступы, решетки... Татошка, тебе не страшно? Нет? Ты храбрый! Завидую тебе. Правда-правда! Мне бы хоть чуточку твоей храбрости. Я бы, наверное, тогда горы свернул. Воробьёвы... Добрая волшебница сказала Эле, что сначала надо ей добраться до станции Парк культуры. От этой станции потайной туннель ведет прямиком к Изумрудному городу.
—   Ух ты! А мы с тобой сходим туда? Я тоже хочу!
—   Шустрая какая... Сказку дослушай сначала, вдруг не захочется?
—   Захочется, захочется...
—   Хорошо, посмотрим. Дальше будешь слушать?
—   А Татошка тоже с нами пойдет?
—   Мы у него сейчас спросим. Тато, ты как? Слабо еще раз прогуляться до Изумрудного города?
Пес радостно застучал хвостом по полу, зевнул и с готовностью посмотрел на рассказчика: «я-то всегда готов, ты вот чего замолчал? Рассказывай...»
—   Шли Эля с Татошкой, шли, песни пели, стихи читали...
—   Тато тоже пел?
—   Тоже. Но по-своему, по-собачьи. И вот в одном из туннелей они встретили Страшилу.

* * *

—   Татошка, вот чего ты молчишь? Наверное, думаешь о чем-нибудь? Интересно, о чем? Расскажи?
Элька без умолку болтала вот уже который час — прогоняла страх. Туннельные обитатели уже сполна оценили ее вокальные способности, а также способности к декламации стихов. Теперь, когда запас песен, стихов и фантазии был исчерпан, девушка переключила свое внимание на пса.
—   Ну что ты все время молчишь? Как можно всегда молчать, это же глупо! Нельзя всегда всё держать в себе. Вот я, к примеру. Если мне надо что-то, то прошу, говорю, объясняю. Ну, скажи мне, что ты думаешь?
Пес угрожающе зарычал.
—   Тош... Ты чего?
Девушка направила фонарик на собаку. Тато был явно чем-то встревожен: шерсть на холке встала дыбом, морда оскалена, вся поза выражала готовность броситься на невидимого врага.
—   Тато?!
Собака угрожающе рыкнула. Элька направила фонарик на тюбинг и чуть не выронила его от испуга: там, вжавшись в стенку, стояло нечто. Драный балахон, лицо, вымазанное белой краской, котелок на голове. И табличка на груди с надписью: «Я — Пугало». Вид скорее жалкий, чем страшный.
—   Ты кто?
—   Стойте, где стоите... Проходите мимо... Не трогайте меня... Проходите мимо!
—   Вот заладил: проходите да проходите. Пройдем, раз так хочется. Тато, за мной.
—   Стойте, где стоите! Прохо... Не проходите мимо! Стойте!
—   Ты уже определись: стоять нам или проходить, — недовольно ответила Эля.
—   Стойте — не стойте. Поесть... Есть хочу. Дайте поесть! — существо протянуло было руку, но Тато зарычал, и оно испуганно отшатнулось.
—   Есть, Пугало голодный, умирает, поесть...
Та еще ситуация... Элька вдруг поняла, что будь у нее в сумке самый что ни наесть распоследний сухарь, она бы не раздумывая отдала его бедолаге. К счастью, сухарь был не один.
—   Держи...
Пугало вырвал еду и, почти не жуя, проглотил.
—   Еще!
—   Хватит пока. Потом еще дам, а то получишь заворот кишок.
Татошка удивленно посмотрел на хозяйку.
—   Чего смотришь? Ну, не оставлять же его здесь? Пропадет, крысы слопают.
—   Крысы. Да, крысы. Ганс говорил крыс гонять, сам смеялся. Но я убежал!
—   Какой Ганс? Зачем гонять? И сними ты этот дурацкий колпак!
Остатки воды пошли на то, чтобы привести чучело в порядок. В результате получился вполне даже симпатичный парень, правда, чернокожий.
Пока Элька оттирала Пугало, не забывая подкармливать понемножку, тот рассказал ей свою историю. Игорь Старшинов (как ни старались его мучители, имя свое он не забыл) жил с родителями на Курской-кольцевой. Когда отец и мать один за другим умерли, сирота оказался никому не нужен... Вот и продали его на Красную линию. Правда, там Игорю было хорошо, не обижали. Даже в школу ходил.
Элька удивилась: с его-то мозгами — и в школу. Но потом сообразила, что от рождения парень дурачком не был, все его странности — благоприобретенные. Так это и не мудрено, на его месте любой бы сбрендил.
Что-то потом произошло такое, что Игорька (которого на Красной линии Максимкой звали) выменяли в Рейх... И вот тут началось. Его не убили, нет. Но иногда ему казалось, что лучше смерть, чем такая жизнь. Парня сделали пугалом. Реальным, на потеху Гансу и его дружкам: по ночам он должен был в туннеле распугивать крыс... Но это было еще не всё. Ганс использовал его как приманку на вичух: выставит на открытое место, а когда те появятся — стреляет в свое удовольствие. С Игорем был еще один бедолага, но когда того ночью сожрали крысы, парень решился на побег... Вот такая грустная история.
—   И что мне с тобой, горемычным, делать? Тато, как? Не против попутчика?..

* * *

—   Так и пошли они втроем: Эля — искать родителей, Татошка — ее провожать, а Страшила — спросить для себя ума. И еще ему очень хотелось жить на станции, где все добрые и друг друга любят.
—   А Страшила — это потому, что страшный?
—   Да нет. Он не мог быть страшным, он был очень добрый.
—   А я Страшилу люблю.
—   Конечно, маленькая. Его нельзя не любить. Он очень хороший.
Такой же, как и Старшинов? Или наоборот? Старшинов — как Страшила? Эх, только бы не запутаться, а то получится вместо доброй сказки грустная история...
—   А Страшила нашел себе станцию?
—   Подожди, куда торопишься! Давай по порядку, там знаешь еще сколько приключений, ого-го! Продолжаю?
—   Продолжай!
—   И вот наша троица направилась прямиком к Парку культуры, где тот самый туннель до Изумрудного города, помнишь?
—   Ой! — девочка испуганно зажала рот ладошками.
—   Что такое?
—   Так это совсем рядом...
—   Тс-с-с... Тихо, — Лев приложил к губам палец, — никому! Пусть это будет нашим секретом! Хор?
—   Хор,— едва слышно произнесла Оленька. — Давай дальше.
—   И вот шли они, шли, а потом встретили Железного Дровосека.
Заметив удивленный взгляд Оленьки, Лев вдруг сообразил, что девочка понятия не имеет, кто такой дровосек.
—   Дровосек — это кто рубит деревья на дрова. Ты картинки с деревьями видела? Вот раньше их срубали и сжигали для тепла.
Девочка открыла было рот для своего извечного «почему», но Лёвушка опередил:
—   Потом расскажу, а сейчас — сказка.
Оленька покорно кивнула. Мужчина продолжил.
—   А железным он был потому, что его из железа сделали.

* * *

Парк культуры жил обычной жизнью: караваны, челноки, торговые ряды, толпы народа продающего и покупающего... Если бы не Игорек, в подобной суматохе троица вполне могла бы затеряться, но негра в Московском метро образца 2033 года встретишь не часто. Сначала Эля хотела замаскировать экзотическую внешность, надев на парня респиратор. Но, подумав, отказалась от затеи — так Старшинов выделялся еще больше и вообще мог вызвать вполне обоснованные подозрения.
С родной Октябрьской Элька сбежала, успев захватить с собой лишь самое необходимое, и только потом поняла, что совсем не готова к путешествию. Выход был один — прикупить все это, пока есть возможность.
От обилия товара разбегались глаза, но вот того, что могло бы им пригодиться, девушка всё не находила. Она уже отчаялась, когда наткнулась на палатку, перед входом в которую было разложено как раз то, что и было нужно.
Внешний вид продавца отнюдь не располагал к доверительной беседе. Жизнь, видимо, основательно потрепала его: многодневная щетина едва скрывала шрамы — свидетельства бурной молодости, а мешки под глазами выдавали любителя снять стресс в местной забегаловке. И в довершение картины — застиранная тельняшка и выцветший, когда-то голубой берет. Картина достаточно неприглядная.
Правда, и мужчина отнесся к ним с подозрением: хоть и была станция похожа на Вавилон в пору расцвета, такая компания встречается не каждый день. Да и озолотить его они вряд ли смогли бы.
—   Что желаете, молодые люди? — мужчина поднялся, и сразу стало ясно, что вместо одной ноги у него протез, да и левая рука, как оказалось, тоже искусственная.
Увидев, что девушка смотрит на него с удивлением, недовольно буркнул:
—   Что, не нравлюсь?
Элька покраснела и испуганно отвела глаза. Мужчина немного смягчился.
—   Да ладно, не бойся. Не обижу, — он хрипло засмеялся. — Так чего надо-то?
—   Веревку, вот... Ну, и чтоб через реку переправиться...
—   Так вы из этих, тоже в Изумрудный город намылились.
—   Почему вот обязательно туда? — девушка испуганно огляделась по сторонам — не слышит ли кто.
—   Потому что тут таких как вы по сто человек в день проходит.
Увидев, как от удивления распахнулись глаза девушки, рассмеялся.
—   Ну, не сто, и не каждый день, но частенько. Так что вы там забыли-то, рассказывайте.
Элька сама не заметила, как всё выложила незнакомцу.
—   Значит, к родителям собралась... Авантюристка ты, вот что скажу. Но — молодчина. Мне вот тоже иногда хочется бросить все, и тоже туда... Говорят, врачи там хорошие, может, и мне помогут. Если не сказки все это. А то ржавею уже, плесенью покрываюсь, как стены в туннелях, — он грустно усмехнулся и неожиданно добавил: — Да хоть и сказки... Ну, что, возьмете с собой? Пригожусь ведь, ой, пригожусь...
Девушка не успела ничего возразить, да и вряд ли ее отказ повлиял бы на решение этого странного человека.
—   Тогда приятно познакомиться, — он протянул руку. — Виктор. Виктор Железняк, почти как знаменитый матрос. ВДВ, Чечня, Дагестан, Ингушетия.
В отличие от Железняка, для Эли все эти слова ничего не значили, он понял это, смутился.
—   Ты извини меня, это я так, ностальгия...
Сборы не заняли много времени. Перекусив, группа отправилась в путь.
Несмотря на увечье, Железняк передвигался достаточно быстро, знал все ходы-выходы, потайные туннели, так что с таким проводником компания быстро, минуя посты, пробралась в туннель, ведущий к заветной цели.

* * *

—   И Железный Дровосек тоже отправился в Изумрудный город. Путь обещал быть опасным, и он взял с собой топор, инструменты и масло, чтобы вовремя смазывать свои железные суставы и не заржаветь по дороге. Дружная компания через потайной лаз пробралась в туннель, который вел прямо к Изумрудному городу. Им осталось пройти совсем немного, но вдруг, в самом неожиданном месте, на путешественников напал лев!
—   Ой, такой же, как ты?
—   Нет, настоящий. То есть он не превращался в человека, не умел.
—   Он их съел?!
—   Нет, Оленька, конечно же, нет. Лев никого не съел. Он не мог, он был трусом. Трусливый Лев, вот кто это был.
—   Разве львы бывают трусами?
Мужчина ответил не сразу, казалось, он вспомнил что-то свое, и не очень приятное.
—   Не все. Но этот лев был...

* * *

—   Долго еще? Я боюсь... Крысы. Боюсь!
—   Эй, блаженный, бурчать кончай, — Железняк устал больше остальных — давал знать возраст, да и протез нещадно натирал, поэтому постоянное ворчание Игорька раздражало его.
—   Не бурчу, боюсь, крысы!
—   Господи, Игорь, какие крысы? У нас Татошка, он тебя в обиду не даст. Мы все не дадим!
Все остальное случилось одновременно и неожиданно. Сначала рядом что-то зашуршало, Игорёк, услышав шум, страшно закричал и бросился бежать, но споткнулся, толкнул Железняка, и тот выронил фонарь.
—   Всем стоять и продолжать бояться! — голос был неприятный, резкий и шел непонятно откуда.
Татошка зарычал.
—   Пса держи! Иначе всех перестреляю! — звук передергиваемого затвора не оставил сомнений в серьёзности намерений неизвестного.
—   Проходите мимо! Не трогайте нас! Проходите мимо! — запричитал Старшинов.
—   Молчать! Пожитки на пол и бегом отсюда! Раз... Два... Ой! Бо-ольно!
—   Ну, кто у нас тут такой грозный? Блаженный, держи фонарик, а то мне неудобно. Да не бойся, не кусается он больше! Мастерство не пропьешь!
Увечье не помешало Железняку подобраться к разбойнику, и теперь тот, тихо поскуливая, с заломленной за спину рукой, сидел у ног бывшего десантника. Рядом валялся кусок металлической трубы, который тать, видимо, использовал вместо рупора.
Татошка вдруг сорвался с места и бросился на Железняка. Тот от неожиданности отшатнулся, выпустив руку задержанного.
—   Тато, стоять! Стоять, кому сказала!
Но псина словно не слышала хозяйку. Не обращая на десантника никакого внимания, Тато вдруг стал ласкаться к разбойнику: повалил на пол и с упоением стал облизывать лицо.
—   Татошечка, псинка, хороший ты мой!
—   Лёвка... Барышников!! — теперь и Элька узнала грабителя. — Так вот на какие заработки ты ходишь! Подонок!
—   Ты знаешь его? — Виктор был удивлен.
—   А то! Лёвушка Барышников собственной персоной. Бабский угодник, — Элька не удержалась, и плюнула в его сторону. — Понятно теперь, откуда все те цацки, что ты нашим курицам таскал!
—   О, типа местный Робин Гуд, — засмеялся Железняк.
Лёвушка наконец освободился от собачьих объятий.
—   Элька? А ты-то каким ветром сюда?
—   Бесстыжий ты, Лёвушка. Трус и подонок. Жаль, побрякушки твои дома остались. Ну, ничего, вернусь — всё повыкидываю!
—   Ладно, хватит антимонию разводить, — нахмурился Железняк. — Предлагаю доставить этого на ближайшую станцию, думаю, там будут рады узнать, кто у них пошаливает.
—   Нет! — Лёвушка затрясся от испуга. — Не надо, пожалуйста! Они же убьют меня!
—   Так не воруй...
—   Элька, Элечка! Поверьте мне! Я не буду больше, только не надо на станцию!
Элька засомневалась: Барышников, хоть и оказался вором и подонком, но все равно был свой, с детства знакомый.
—   Нет, Вить. Он прав, убьют там. А я не могу так. Пусть катится на все четыре стороны.
—   Как скажешь, зубы-то мы у него вырвали, — с этими словами Железняк продемонстрировал старенький ТТ. — Проваливай. И Бога благодари.
—   Возьмите меня с собой... Пожалуйста. Я пригожусь, вот увидите.
—   Лёвка, ты хоть знаешь, куда мы идем?
—   Да хоть куда. Возьмите?
Собственно, а почему бы и нет? Взяли же они блаженного Игорька или Железняка? Этот-то чем хуже. А оставишь тут — пропадет.
—   Хорошо. Только будешь воровать — сама убью.
Сказала — и испугалась. Но точно знала — убьет, если что.

* * *

—   Трусливый Лев сказал Эле: «Возьми меня с собой. Я попрошу у Великого Гудвина храбрость, и он обязательно мне ее даст!» «Хорошо, — ответила Эля, — ты пойдешь вместе с нами по Дороге, вымощенной желтым кирпичом».
—   Какой смешной этот Трусливый Лев. Прямо как ты. А Эля не заблудится? Метро такое огромное...
—   Нет, конечно же, нет. В Изумрудный город есть волшебная дорога.
—   С желтым кирпичом?
—   Ну да. Только вот открывается она не всем, а только тому, кто верит в хорошее и желает только добра.
—   А Эля верила?
—   Конечно, Оленька. И Эля, и Дровосек, и Страшила...
—   И Лев?
—   И Лев, и Татошка. Они все верили в хорошее и никому не хотели зла...
—   А долго им еще идти?
—   Нет, не долго. Но по пути их ожидало много-много разных приключений, интересных встреч... и жутких опасностей.

* * *

Элька никогда раньше не была на радиальных станциях, тем более на такой дальней, как Спортивная, или, как принято было ее называть на Красной ветке — Коммунистическая. Жизнь тут словно замерла, остановилась, как старые ходики, которые забыли завести. Местные торговцы едва сводили концы с концами: свои были беднее церковной крысы, а гостям тут делать нечего. Правда, иногда появлялись смельчаки, которым сказка про Изумрудный город покоя не давала, за счет них и жили.
Станция производила удручающее впечатление, но перед дорогой надо было немного передохнуть. Железняк, в котором все признали старшего, назначил выход через два часа и отправился в местную тошниловку перекусить перед дорогой. Лев и пес составили ему компанию, но первый быстро оттуда слинял. Татошка же вмиг очаровал местного повара и теперь грыз косточки, любезно им предоставленные. Эля, как и Старшинов, от обеда отказалась: какая тут еда, когда, может, уже через несколько часов она встретит родителей. Девушка устроилась на краю платформы, рядом с Игорьком, который мирно дремал, прислонившись к колонне. Уснуть она бы не смогла, но хоть посидеть немного... И не заметила, как задремала тоже. Разбудил ее Лев.
—   Слышь, Чудо, как там у фашиков-то?
—   Чт-то? — испуганно переспросил Старшинов. — Чт-то у фашиков?
—   Лёвушка, отстань от парня, чего привязался?
—   Да ладно, Эль... Я ж не со зла, просто любопытно, как у них житуха. Никогда там не был, а много чего слышал.
—   А ты сходи туда, — съязвила девушка. — Или как у вас там... Гастроль организуй.
—   А что? — смутился Лев. — Надо будет и организую.
—   Страшно там, — почти шепотом сказал Старшинов.
Бетонная стена, покрытая трещинами и заплесневелыми разводами, напомнила ему те страшные дни, когда Ганс со своими дружками вытаскивали его наверх. На станцию по большим праздникам заезжало с визитом все руководство Рейха. Причина такого внимания к заштатной, в общем-то, станции, была проста: Ганс, ее начальник, знал, как угодить своим командирам, и не только хорошим обедом. Главной его фишкой была охота...
Про охоту в Рейхе ходило много слухов. Говорили даже, что «приманке», которая переживет три охоты, Ганс дарует свободу. Верилось с трудом, но один из сокамерников Старшинова, юркий китаец Ли, умудрился уже дважды перехитрить судьбу и с нетерпением ждал, когда настанет день освобождения...
До этого Игорь ни разу не покидал пределы метро. Ему было страшно, но и одновременно любопытно — как там, наверху? Настоящий ужас охватил Старшинова потом, когда его вытолкнули из павильона. Мир оказался огромным. Таким огромным, что перехватило дыхание, и сердце приготовилось выпрыгнуть из груди. Подталкивая прикладами, его подогнали к памятнику, стоящему прямо посередине площади, и приковали цепью. Охота началась...
Спустя какое-то время Игорь пришел в себя. Он понятия не имел, что ему предстоит, но понимал: паника сейчас не самый лучший его союзник. Парень осмотрелся, прикидывая, что может помочь ему, а что, наоборот, представляет опасность. Когда-то это было очень красивое место, но сейчас вокруг виднелись лишь кучи строительного мусора, словно плесенью облепленные каким-то мелким кустарником. Пунцовые, зеленые и даже белые кусты были везде, они заполнили все пространство, подбираясь к подножию памятника. Сказочная и одновременно жуткая красота...
Неожиданно взгляд Игоря наткнулся на людей, и парень вздрогнул. Странного вида, вооруженные мечами и луками, они пробивались сквозь непролазные заросли. И лишь спустя мгновение Старшинов понял: и люди, и заросли были нарисованы на огромном полотне, прикрепленном на фасаде полуразвалившегося здания. Он прочитал обрывки: «Хоббит и Пу... Смау...» Игорь так и не узнал, что это такое было. А вот про памятник выяснил. И после этого уже не так боялся охоты, свято веря, что Пушкин не даст в обиду своего пусть дальнего, но родича. Памятник ли этому виной или его личная заслуга, но он побывал в роли дичи трижды, и трижды оставался жив.
Но никакой вольной Игорь не получил... Вместо этого отправился в туннели, отгонять крыс...
—   Так что, памятник-то стоит еще? — словно сквозь пелену услышал он голос Льва.
—   П-пушкин? Ст-тоит...
Старшинов неожиданно для себя улыбнулся. Впервые за последнее время.

* * *

До сбора оставалось еще с полчаса, которые надо было как-то убить. Некоторое время Элька бесцельно бродила по станции, пока не прибилась к небольшой группе местных, что коротали время у костра. Один из них, как только девушка присела, начал рассказывать. Явно для нее.
—   Слышали о маяке, что с МГУ светит? Нет?
—   Что за маяк?
—   Обычный. Сталкерам из Изумрудного города дорогу показывает, где реку перейти лучше.
—   Димк, брешешь! Там через реку один путь — мост!
—   Это для тебя один, а у них, может, свои дороги. Изумрудный город же.
—   Да кто его видел, этот город? Считай, в двух шагах от нас, а ничего не знаем. Придумал ты все.
—   А вот и нет. Сам этот свет видел! Я однажды выводил парочку любителей приключений. Так вот, засекли, в последний момент уже — моргнул ярко желтым, и все, погас.
—   А давно было-то?
—   Да с месяц назад...
Маяк... Вот бы им увидеть этот свет!..

Эля нашла Железняка в тошниловке. К нему уже присоединился Лев, а в стороне девушка заметила и Игорька. Компания в сборе... Вначале ей показалось, что мужчины напились: на столе, помимо остатков еды, стояла бутыль местного пойла, а свободные стулья рядом заняли два аборигена весьма маргинального вида. К столу Эля подлетела фурией, готовая учинить расправу, но вовремя спохватилась: пили только маргиналы, а Лев и Железка были трезвы. Она тихонько встала за спиной Льва и прислушалась к разговору.
—   Эх, Кошечку бы вам в подмогу. Она тут все потаенные тропы знает. Не глаз, а рентген!
—   Нашел кого советовать. Она же бешеная. Неизвестно чего ждать!
—   Кошка? А где ее найти? — Лев, кажется, не обратил внимания на предостережение второго собеседника.
—   Да вы немного с ней разминулись. Пару дней назад повела очередных джентльменов удачи, — хихикнул первый.
—   Вернуться когда обещали?
—   Ха! Вернуться! — маргинал удивленно вскинул брови. — Вы как с Луны свалились. Кто ж такое в наше время обещает? Да и потом, — он продолжил шепотом, — они тоже в Изумрудный собрались. Отсюда все туда идут... Только вот не все возвращаются... Будь он неладен, город этот!

* * *

—   Шли наши путешественники, шли, и вдруг дорога закончилась.
—   Ой, а как же...
—   Ну, она не совсем закончилась, просто впереди была огромная быстрая река! Ты знаешь, что такое река?
—   Знаю! — девочка подскочила на кровати.
—   Ты куда? Лежи!
—   Картинку покажу! С рекой.
—   Да лежи ты! Я верю, что есть картинка! Лежи!
Оленька послушно улеглась обратно.
—   Ну, вот, дошли они до реки и стали думать, как им переправляться на ту сторону. Главное — не намокнуть, а то беда: у Страшилы от сырости смоются с лица краски, а Дровосек просто заржавеет. А еще надо было бояться чудовищ — летучих обезьян. Обезьяны эти охраняли Изумрудный город и расправлялись с каждым, кто пытался нарушить покой его жителей...
—   Мне страшно...
—   Не бойся, наши друзья со всем справятся. Если ты, наконец, будешь спать!

* * *

Поверхность встретила пронизывающим ветром. Тут, у реки, на открытом месте, его порывы сшибали с ног. Элька сразу же пожалела, что, как и все остальные, вместо противогаза решила воспользоваться респиратором — все бы теплее было.
—   Холодно как...
—   Держись, Принцесса! Доберемся — нагреемся.
Самому Железняку, казалось, холод был нипочём.
Преодолевая бешеное сопротивление встречного ветра, путешественники подошли к мосту.
—   Евпатий твою Коловрат...
—   Лёвушка, ты чего? Корнями своими похвастаться решил?
—   Да нет... Мост. Раньше он мне не казался таким страшным.
—   Раньше все казалось другим. Как там... у англичан: «мартини было суше». А у нас водочка да с грибочками такую вкусовую палитру выдавали... Ну да ладно. Двигать пора, нечего лясы точить! — Виктор посмотрел на мост. — За часик управимся. Если не помешает никто.
Страшным был не только мост. Даже если отбросить, не брать в расчет всеобщую разруху и запустение, картинка была еще та... Привычных глазу деревьев и кустов не осталось вовсе, вместо них земля произвела на свет уродцев. Или уродищ, это — в зависимости от размера. Если Элька никогда не видела нормальных растений, Железняка, как и Старшинова, вообще трудно было чем-то удивить, то Лев при виде этой адской смеси форм и расцветок пришел в уныние.
—   Господи, что тут наворотила мать-природа! Никогда бы не подумал, что такое возможно!
Ему было с чем сравнивать...
Вот он, студент престижного университета, гуляет с Машкой по Нескучному саду. В Москве вовсю бушует весна. Тонкий аромат цветущих яблонь, запах свежей земли и первоцветов, сами деревья, похожие на невест в день бракосочетания, и цветные салюты, озаряющие московское небо...
—   А вот тут, Маш, снимают «Что? Где? Когда?», — чуть забегая вперед, Лёвушка показывает на небольшой особнячок с беседкой, скрытый в тени деревьев.
—   Правда? — смеется девушка. — Откуда ты все знаешь?
—   Правда, правда! — Льву нравится удивлять ее, и пусть многие истории выдуманы им «на ходу»: Маша приехала из провинции, о многом знала лишь понаслышке, поэтому легко верила «коренному» москвичу.
—   А сейчас мы с тобой поедем в Парк Горького! Любишь аттракционы?
—   Ура! Ура! — захлопала она в ладоши...

* * *

—   Э-эй, Лев Тигрович, не заснул часом? Пора двигать, говорю!
Легко сказать — пора двигать. На первый взгляд мост почти не пострадал — по крайней мере, все пролеты были на месте. Но доверия сооружение все равно не внушало: мостовое полотно сильно пострадало, черная, бурлящая у боков вода, казалось, была совсем рядом. Проход затрудняли и горы строительного мусора, в который превратились колонны метрогалереи. Время от времени попадались достаточно свежие экскременты — знак того, что мостом пользовались не только люди. Или вообще все, кроме людей.
—   Ну, нагрелись? — Виктор засмеялся.
И в самом деле, десять минут «бега с препятствиями» — и ветер из ледяного превратился в просто прохладный.
—   Тогда не стоять! А то прохватит еще!
—   Или промокнем, — Лёвушка указал на тучу. — Дождь будет.
—   Да уж, погода шепчет, февраль, а дождик. Хотя... Раньше вот поговорка была: «Февраль: я воду подпущу! Март: а я корове рог набок сверну», — заметив недоуменные взгляды попутчиков, Железняк пояснил: — То есть мороз ударит.
Рев услышали, когда до конца оставалось всего ничего.
—   Клыканы... Черт их принес! Невовремя как! Так. Ноги в руки — и чтоб через минуту я даже сопения вашего не слышал.
—   А ты??
—   Сдуло!
Выражение лица у Железняка было таким, что спорить никто не решился.
—   Надеюсь, он знает, что делает, — Лёвушка, хоть и подчинился приказу, немного замешкался, надеясь в случае чего прийти на помощь.
Железняк догнал их минут через пять, а сразу после этого послышались один за другим два взрыва.
—   Ну, вот... Сработало. Поднажмем, ребята! Пока стая обедает, у нас есть фора.
—   Они что, своих едят? — Элька сморщилась от отвращения.
Железняк удивленно вскинул брови:
—   Девочка моя, а чем их дохлый сородич хуже тебя? Мясо — оно и в Африке мясо! И не стоять! Бегом! — И добавил про себя, чтобы не услышали остальные: — А то жратвы на всю братию не хватит, и до нас очередь дойдет...
Препятствие обнаружилось совсем неожиданно: часть последнего пролета моста обрушилась и одним концом ушла под воду метрах в пяти от берега.
—   Приплыли...
—   Не боись, народ. С вашим бараньим весом по льду переберемся. Думаю, выдержит.
Молчавший почти всю дорогу Игорёк вдруг заговорил:
—   Не пойду. Боюсь. Не пойду.
Он выглядел настолько испуганным, что даже Железняку стало понятно — силой тут не возьмешь, не получится. Но где, черт его дери, взять время на уговоры? И в этот момент с противоположного берега ударил ярко-желтый луч прожектора. Он светил лишь несколько мгновений, но этого было достаточно — все, даже насмерть перепуганный Старшинов, воспряли духом.
—   Благодарю тебя, Великий Гудвин! Вперед!
Надежда окрыляет, надежда хранит... Отряд спустился к реке без задержек, и теперь предстоял последний рывок. Убедившись, что лед достаточно крепкий, Лёвушка осторожно ступил на него.
—   А-а! — закричал вдруг Старшинов, указывая на небо.
Птицы. Сколько их? Сто? Тысяча?
—   А вот теперь мы будем драпать все. И очень быстро!

* * *

—   Эля, Тато, Страшила и Железный Дровосек благополучно перебрались через реку. Но в этот момент в небе появились Летучие Обезьяны. У них были огромные крылья, острые когти и зубы. И еще их было очень-очень много...
—   Страшно, страшно! Плохой Лев! Зачем позвал Обезьян?
—   Оленька, Обезьян послала злая волшебница, а я просто сказку рассказываю. Но не бойся, все же хорошо закончится!
—   Они победят?
—   Эля и остальные? Конечно! Так что, рассказывать дальше... или завтра?
—   Нет, нет, рассказывай!

* * *

Наверное, судьба их все-таки хранила: отряду удалось перебежать к берегу до первой атаки летучих тварей. А потом началось... Что это было? Вороны ли, чей облик изменился до неузнаваемости? Или помесь сразу всех пернатых, что когда-то существовали? Природа — большая шутница. Железняк поймал себя на мысли, что твари вполне бы сошли и за летающих кур.
Они не удались размерами, однако брали массой. Стрелять в птичек было практически бесполезно, но оказалось удобно отбиваться обычными палками. Первым догадался «поиграть в теннис» Лев.
—   В круг, все встали в круг! А-а-а!
Крики, хряканье ломающихся костей, кровь — птичья и людская... Несколько минут атаки всем показались вечностью. Птички, изрядно потрепав отряд, принялись заходить на второй круг. Хорошо еще, что твари, видимо, могли атаковать только с лету.
—   Вот гады! Протез уперли! Чтоб им подавиться!
—   Угости еще ногой, вдруг подумают, что несъедобные, отстанут, — Лев нервно рассмеялся. — Прятаться надо. Срочно. Второй атаки не выдержим.
—   Тогда руки в ноги... Бегом, марш!
—   Вам, товарищ Железняк, еще до шуток...
Развалины вестибюля были хоть и плохим, но все равно — укрытием. Балки и перекрытия не давали птицам нападать привычным способом, гасили им скорость, однако, увы, не останавливали. Твари пытались пробиться под своды метромоста и достать, выклевать оттуда неуступчивых жертв. Свист, крики, выстрелы... Вот одна гадина зацепила Железняка. Она оказалась настолько сильной, что потащила его прочь из укрытия.
—   Ах ты, зараза! — Виктор с размаху треснул ее по голове. — Ничего не боятся, вот сволочи!
В этот момент под развалины влетели сразу несколько крылатых бестий. А потом прогремел взрыв...
Когда люди пришли в себя, мерзких птичек уже и след простыл.
—   Черт, что это было? — Лев закашлялся. — Какому идиоту пришло в голову гранату рвануть? Элька, ты как?
—   Живая.
—   Железяка?
Вместо ответа раздался стон. Элька бросилась на голос.
—   Витя? Витенька, как ты?
—   Не дождетесь... Выбраться помоги. И блаженного найдите. Не иначе он рванул. Вот идиот...
Игорь лежал прямо у выхода. Эльке показалось было, что парень погиб.
—   Да живой он, Принцесса, не реви. Давай лучше думать, как мы их дальше потащим.
—   Потащим! Мы же почти пришли, правда ведь? Лёвушка?
—   Правда, Принцесса. Сейчас придумаем чего-нибудь, и вперед! На Изумрудный город! А там помогут! Там обязательно помогут! И добрый Гудвин всем нам выдаст по заслугам! Тебе — мамку с папкой, Железяке нашему — руки-ноги новые, Игорьку — ума-разума... Хотя нет. Этого у него и так в достатке. Не рвани он гранату — не отбились бы мы, Принцесса...
—   А тебе? Тебе чего там надо?
—   Мне-то? Друзей повидать... Диньку Горина, дурачка бородатого... Ну, и еще чего-нибудь! — Лев рассмеялся.
Девушка недоуменно смотрела на него, а потом захохотала и сама. И только пес завыл, подняв морду к небу...

* * *

Лев замолчал. Все-таки хорошо, что в палатке темно, и девочка не видит слез.
—   Дядя Лев? Ты спишь? — Оленька говорила шепотом, боялась его разбудить.
Он ответил девочке, так же тихо:
—   Не-ет. Просто сказка закончилась. И вот теперь пора засыпать. Даша придет, ругаться будет.
—   Не будет. Она добрая. А Великий Гудвин исполнил все желания?
—   Конечно! На то он и великий. Эля нашла родителей. Железному Дровосеку сделали красивое шелковое сердце, и оно забилось у него в груди. Страшиле дали самый острый ум. Теперь, когда он думал, то у него в голове шевелились иголки и булавки, из которых этот ум состоял.
—   А Лев? Он стал храбрым?
—   Конечно! Гудвин сварил ему напиток мужества, Лев выпил и стал самым смелым львом... Спишь?
Девочка не ответила. Наконец-то уснула.
Лев усмехнулся. Изумрудный город... Сказка... Хорошая. Сказка исполнения желаний... Кажется, и его желание исполнилось. Вот оно, тихонько посапывает в темноте. А с Бастиндой он договорится... Не подерутся, глядишь. А уж он будет хорошим отцом. Настоящим!

Александра Тверских
ТАМ, ГДЕ БРОДЯТ ВОЛКИ

Чиж не знал, с чего все началось. С Анечки и ее странной сказки на ночь или с поселенцев в темной норе. С осуждающих взглядов или с дома, омытого зеленой речной водой. А может, вся его жизнь, вешка за вешкой, тянулась к неизбежному финалу. Заранее отмеренная и расписанная, ведь сказочный герой всегда лишен собственной воли. Лишь по прошествии времени Чиж понял, что теперь ему все равно.

* * *

В подсобке было душно. Жестяная лампа на столе чадила темным вонючим дымом. Всякий заходящий тут же морщил нос от запаха паленого жира, но все же спешил занять свое зрительское место, желательно где-нибудь в первых рядах. Вокруг стола начальника и шаткого стула перед ним, на котором устроился Чиж, собралась уже изрядная толпа. Восседавший за столом Охотин, командир поселковых, на движущихся вокруг людей не смотрел — вот уже минут двадцать сверлил Чижа неприязненным взглядом.
—   И близко ты его видел? — задал очередной вопрос Охотин.
—   Как тебя сейчас.
Толпа осуждающе загомонила. Чиж поднял глаза и осмотрел людей, будто только теперь их заметил. Грязные хмурые морды поселковых и физиономии почище, злые и мятые со сна. «Кроты», жители подземелья. Обе группировки, заклятые соседи и союзники, пялились на Чижа с одинаковым раздражением. В тусклом свете по лицам метались причудливые тени, превращая толпу в злых глиняных истуканов.
—   Чижов, чтоб тебя через колено! — возопил кто-то громче остальных.
Чиж узнал голос главного «кротовьего» прихлебателя, секретаря Антона, за глаза зовущегося Истеричкой.
Охотин шарахнул по столу кулаком, так, что жестянка подпрыгнула и огонек замигал. Галдеж мгновенно прекратился.
—   Было что-то странное? Поведение, разговоры?
Чиж не знал, что отвечать. По правде, каждый из присутствующих видел этого ребенка и поболее раз, чем он сам. Каждый день смотрели и на сына, и на мать. Мутантов — это да, видели не все. И еще меньше после того остались живы. Чиж с ними встречался редко, однажды чуть не подрали в клочья. И как сравнить их с маленьким ребенком? Да почему вообще спрос с него, поселкового?
—   Не знаю.
—   А ты подумай, Чижов, подумай...
Сосредоточиться было сложно. Вонь, обозленные люди вокруг. Некстати стало чесаться запястье под протезом. Чиж закрыл глаза и принялся усердно думать.

* * *

—   ...Красная Шапочка ответила: «Никуда я не пойду с тобой! Мне страшно!» А Волк рассмеялся: «Смотри-ка, что запела! Я тебе, сударыня, в спутники не навязывался. Иди куда хочешь, хоть в самую чащу. Только учти — там покруче зверюшки водятся. Враз передумаешь, а поздно будет...» Сказал так и пнул останки твари, что недавно пыталась скушать девочку. Хотела Красная Шапочка уйти, да после блужданий по лесу ноги ее и так едва держали. Села она на землю и расплакалась. «Ну чего же ты? — сказал Волк. — Вот я, поди, страшней всех этих зверей буду, а плохого тебе ничего не сделал. Так почему ты боишься?»
Тихий голос убаюкивал.
—   Пять минут!
Чиж открыл глаза, перевернулся на бок.
—   Чего?
—   Долго валяешься, говорю. Пять минут на сборы и выметайся.
Сквозь полуопущенные веки Чиж смотрел, как Анечка собирает его вещи с пола и кидает на кровать. В отгороженной фанерой каморке было тесно, и свет падал только из щели в занавешенной старым брезентом двери. У порога сидел мальчик, возюкал по полу бесколесую машинку.
—   Я устал сегодня.
—   Смена скоро.
—   Мне не надо никуда, — попытался спорить Чиж.
—   Не мое дело, — огрызнулась Анечка.
С потолка капнуло. Чиж вытер мокрый след со лба, взглянул на заплесневелый бетон и подумал, что никогда не сумел бы так жить. В темноте и сырости, среди крыс и мокриц. «Кроты» все были бледные и чахлые, часто кашляли кровью. Чиж считал, что лучше уж на поверхности окочуриться. Потолок давил на голову.
Чиж сел на койке, одной рукой выволок из вороха одежды штаны.
—   Мам, а что дальше было?
—   Далеко ушла Красная Шапочка вслед за Волком...
—   Как отсюда до Краснодара?
—   Нет, конечно. Что тут — по берегу немного, да мост перейти. Видал горы на горизонте? Как от города до тех гор. Нора Волка была глубоко под землей. Огромная, за тяжелыми железными дверями. Внутри было чисто и просторно, и столько света, что аж глаза резало. «Что это за место?» — спросила Красная Шапочка, а Волк только рассмеялся.
Чиж тоже хохотнул, и Анечка обернулась к нему:
—   Ты еще здесь?
—   Нет, уже ушел, — ответил он, застегивая куртку. — Слушай, я тут подумал. Может, я как-нибудь тебя...
—   Нет, — прервала его Анечка. — Не ты, не меня и никогда. Давай, пошевеливайся.
И снова отвернулась к сыну.
—   Мам, а Волк обманул Красную Шапочку?
—   Нет. Он сказал, что будет не страшно и не больно, и так оно и было.
Свет за занавеской мигнул несколько раз и погас.
В темноте Чиж расшнуровал рюкзак, на ощупь отыскал край стола и принялся выставлять на него консервные банки.
—   А что дальше было? — спросил детский голос.
—   Иди спать.
—   Ну мам!
—   О чем мы с тобой договаривались?
—   Не помню, — ответил мальчик.
—   Пока горит свет, я рассказываю сказку. Свет выключили — сказка закончилась, лежи и спи.
Анечке было не до Чижова. «Раз, два, три», — пересчитал тот, касаясь рукой выстроившихся на столе банок с консервированной кашей. Подумал, достал со дна рюкзака еще одну, поставил рядом и выскользнул за занавеску. В конце коридора горела лампа на посту дежурного, Чиж двинулся на свет.
За спиной прошелестела занавеска, метко брошенная банка консервов ударила Чижа в спину, грохнула об пол и покатилась.
—   Не нужны мне подачки ваши! — крикнула Анечка и снова скрылась в каморке.
—   Дура! — рявкнул Чиж.
Он подобрал банку и пошел обратно, злым рывком отдернул занавеску.
—   Ну, чего еще?
—   Возьми, это ребенку.
—   Иди.
—   Пойду. Возьми уже.
Она замахнулась, будто хотела его ударить. Чиж перехватил летящую ему в лицо руку. Анечка зашипела, попыталась вывернуться из захвата. Рукава не по размеру широкого свитера съехали к локтям, обнажая тощие, покрытые синяками запястья. В тусклом свете стали видны мелкие темные точки на коже.
—   Иди!
—   Мам!
Мальчик стоял у койки, завернувшись в засаленное лоскутное одеяло. Чиж взглянул на него мельком — бледная кожа, прозрачные бесцветные глаза. Ребенок коротко оскалился.
—   Пошел прочь!
Чиж решил, что взбешенная женщина сейчас кинется на него и вцепится ногтями в лицо. Он видал такое, и самому попробовать не хотелось.
—   Да и пошла ты, — бросил он и развернулся в коридор.
Наркота стоила дорого, у Анечки никогда не водилось таких денег. Это Чиж знал точно.

* * *

—   Да у вас тут все дети одинаковые!
«Кроты» снова загомонили. Чиж услышал, как кто-то предлагает оторвать ему башку.
—   Да объясните мне, что здесь произошло? Я в походе был, вернулся, решил к Анечке сходить. Все! Ничего больше не знаю.
—   Все? — спросил главный «крот» откуда-то из-за спины. — Ну идем, покажу тебе, что значит действительно «все».
Он тряхнул Чижа за капюшон куртки и потащил за собой, сквозь нехотя расступающуюся толпу. Замелькал «кротовий» туннель, вонючий и прокопченный жирным дымом светильников. Всюду были самодельные ширмы и занавески, из-за них выглядывали бледные перепуганные лица женщин и детей. Чиж обернулся. Толпа «кротовьих» и поселковых мужиков валила следом, с немым неодобрением посматривая ему вслед. Столько внимания к себе он отродясь не привлекал, а потому стало совсем неприятно.
—   Вот, знакомься. Этот тоже к Анечке сходил.
«Крот» толкнул Чижа, и тот влетел в уже знакомую каморку. Впотьмах не удержал равновесия, завалился и уперся рукой в койку. Под пальцами оказалось что-то сырое и липкое.
—   Черт!
За спиной отодвинули занавеску, Чиж резко отпрянул, снова не устоял на ногах, плюхнулся на пол.
На Анечкиной койке в одних портках валялся мертвец. Мужчина, Чиж видел его раньше, но имени не знал. Глаза покойника были широко открыты, вместо горла — рваная рана. На свисающей к полу руке остались следы укусов.
Чиж ошалело заморгал, повернулся к столпившимся в дверях людям:
—   А где Аня с малым?
—   Самим интересно, — хмыкнул Охотин.
—   Это она сотворила?
Поселенцы молчали, но Чиж уже и сам додумался, что спросил глупость. Отпечатки зубов подсказывали совсем иное.

* * *

Ребенок проснулся, поднял ор. Чиж вскочил, словно на побудку, выругался, снова рухнул на скрипнувшую кровать. Под боком заворошилась придавленная Анечка.
—   Ох, ма-ать...
Женщина поднялась, чуть отдернула занавеску, впуская коридорный свет. Обошла кровать и присела там, где в изножье кричал сын. Зарывшись лицом в подушку Чижов некоторое время пытался разобрать Анечкин приглушенный шепот. Правое ухо мало что слышало, а лечь на спину было лень. После суток в карауле лишний раз даже пальцем шевелить не хотелось.
—   Ну, чего? — спросил он, устав от ожидания.
Ему что-то ответили, не повышая голоса.
—   А?
—   Кошмарик приснился.
И опять шепот. Наверное, снова рассказывала ту бесконечную сказку про Волка и Красную Шапочку.
За занавеской выключился свет, и мир погас. Остались лишь тихие шорохи, приглушенные звуки, ритм падающих капель и запах плесени. В другой день Чижу пришлось бы наскоро одеваться, бежать на сбор. Но сегодня он был свободен и никому не нужен. Кроме, разве что, Анечки, но то был слишком спорный вопрос.
Чиж успел задремать, когда она вновь улеглась рядом. Потянулась под одеялом, хотела взять за руку. Схватилась за правую. Чиж почувствовал, как Анечка вздрогнула, напряглась. Мягко перехватил ее руку левой, сжал пальцы.
—   Извини, — прошептал он.
—   Никак не привыкну. Ужасно.
—   Могло быть и хуже.
Бороться со сном было все сложней. Анечка лежала молча, только чуть крепче держала его руку. Чиж еще считался пришлым в поселке и не всех здешних жителей знал. Но из знакомых лишь Анечку он считал близким человеком — она никогда не задавала вопросов, а потому не приходилось ей лгать.
—   В дежурство за реку ходили. Вид с моста красивый, когда луна светит.
—   Я знаю. Особенно где дом, в воду упавший. Некоторые называют его «мавка», не знаю, что это означает.
Откуда Анечка могла знать, какой открывается вид с моста в лунную ночь, Чижов не знал. И диковинное название «мавка» слышал впервые. Но тем и были они настолько близки — он тоже не задавал ей вопросов.

* * *

Антон-Истеричка догнал Чижа уже на проходной, протянул какую-то бумажку.
—   Протокол-то подпиши.
—   Чего? — опешил Чиж. — Да иди ты!
—   Такой порядок, — пожал плечами Антон.
Вид у него при том был настолько счастливый, будто он ухитрился пнуть под зад давнего неприятеля.
—   Ну, как пожелаешь.
Чиж прижал лист к стене правой рукой — из-под длинного рукава виднелся затянутый в перчатку протез. Если не знать, не отличишь от настоящей кисти. Карандашом в левой размашисто провел по бумаге, перечеркнув все написанное несколько раз.
—   Так пойдет?
—   Конечно же. Благодарю!
Антон склонился в шуточном поклоне и исчез за фанерными перегородками.
Чиж тут же выкинул из головы самодовольную Истеричкину физиономию. Он не раз видал подобных странных людей, которые с какой-то стати решили, что если у них все конечности на месте, то это уже повод для чувства превосходства. Потому и жить предпочитал где-нибудь на отшибе, чтоб лишний раз не встречаться.
Когда-то на этом месте был некий комбинат — Чиж слышал об этом от старожилов. Теперь же территория поселка мало чем напоминала промышленный объект. Кирпичные кладки зданий, разрушенные или размытые водой, обросли саманными стенами, укрылись настилами из камыша. Развалившийся бетонный забор выровняли и дополнили частоколом, со стороны реки — в два ряда. Все это сделали те, кого теперь называют поселковыми. «Кроты» появились позже. Вылезли прямиком из-под земли, когда строители с поверхности повредили один из вентиляционных колодцев комбинатского бомбоубежища.
Чиж помнил с десяток версий того, что было дальше. Каждый участник рассказывал ту байку по-своему, каждая группировка валила вину на соседей. В совокупности выходила самая незатейливая история: не поделили место, чуть не поубивали друг друга, сосчитали оставшихся в живых, помирились. Побродившему от Темрюка до Майкопа Чижу это было не особенно интересно. Он давно уяснил, что везде творится одно и то же. Рано или поздно враждующие стороны убеждаются, что мутантов вокруг все равно больше, и давать отпор нечисти легче сообща. К тому же, дай бог, на очередной вылазке не товарища сожрут, а бывшую вражину — вот и пригодился он, тварь ненавистная.
Главная площадь поселка кишела народом. Не знай Чиж, в чем дело, наверняка решил бы, что собирается военный поход. В глазах рябило от обилия вооруженных и экипированных для вылазки людей. Из какой-то хибары вынырнул Охотин, заорал так, что с ближайшего дерева сорвалась стайка мелких птиц.
—   Эй, Чижов, не проходи мимо!
Под дырявой, перестеленной травой крышей собрались местные вояки. Все разговоры стихли. На Чижа взглянули странно, как на волка, забредшего в стаю пастушьих собак.
Над колченогим столиком с расстеленной картой окрестностей пыхтел Истеричка, что-то сосредоточенно высчитывая. По поселку и городской окраине уже пролегли расчерченные карандашом квадраты.
—   Знаешь, куда она податься могла? — спросил Охотин, широким жестом махнув в сторону карты.
Чиж подошел ближе. Район поисков был отмечен солидный — вся исследованная местность.
—   А зачем это? — поинтересовался он.
—   Не понял... — удивился Истеричка, поднимая голову от карты.
—   В смысле, зачем столько суеты? Если она сбежала, мутанты найдут ее раньше, чем вы. А если и не найдут, обратно уж точно не сунется.
—   Объясните еще раз, зачем нам этот идиот? — раздраженно бросил кто-то.
—   Кто ж знал, что у него мозги настолько скисли, — буркнул Антон. — Думали, поможет чем.
—   Ее малолетний утырок — хищный мутант, — сказал Охотин таким тоном, будто это его заявление все разъясняло. — Ты хоть понимаешь, что он где-то рядом с поселком?
—   Да у вас за оградой таких сотни.
—   И каждый из них может спариваться с людьми?!
Чиж перевел дыхание, сглотнул.
—   Это ребенок. Как он «спариваться» будет, с кем?
—   А от кого эта шлюха его нагуляла? — поинтересовался Охотин.
Чижову стало совсем неуютно под взглядами вояк.
—   А его вообще осматривали, на предмет патологий? — задумчиво спросил Антон, ни к кому не обращаясь.
—   Как только прибыл.
Атмосфера в хибаре чуть разрядилась, но разговор увял. Вояки будто боялись ляпнуть при Чижове лишнее, а потом и вовсе отослали его собираться в поход.
Когда делили на группы, Чижа отрядили в компанию к какому-то старику, необычайно бодрому для своих лет. Выдали жуткого вида дробовик.
—   Из палки-копалки переделали, — хмыкнул старик, повертев в руках чижовское вооружение.
—   Как думаете, оно хоть раз стрельнет?
—   Раз в год и... А тебе-то вообще жаловаться нечего. Пять зим у Могилы из койки не вылезал, и хоть бы что. Тебя поленом вооружи, за роту наемников навоюешь, небось.
—   Не понимаю.
Старик засмеялся.
—   Верно говорят, что дуракам везет.
Чиж протянул левую руку за дробовиком.
—   А там чего? — спросил старик, кивая на правую.
—   Так, небольшая шутка.
Чижов вскинул руку, демонстрируя выдвинувшийся из деревянной ладони заточенный стальной крючок.
—   Одного умельца подарок. Даже лучше, чем была.
—   Как так вышло?
—   Упыри напали. Много было, один бросился, повалил, начал рвать. Я от него этой рукой и закрылся. Когда отбили, там уже кости обглоданные были — пришлось отрезать. Жуткие твари. Хорошо, у вас тут не водятся.
Старик уставился на него внимательно, и Чиж напрягся. А ну, как знает что-то? Но тот лишь рассматривал странный протез.
Вышли за ворота целым отрядом, так же миновали разрушенную часть поселка, а дальше быстро рассредоточились по окрестностям. Чижов шел со стариком до самого моста.
—   Чего хмурый такой?
—   Не понимаю, зачем это все.
Старик взглянул на него с мягкой улыбкой, как на неразумного ребенка.
—   Неужели? Гулящая девка понесла от чудовища. Ты полагаешь, нам следует смириться с этим? Допустить, чтобы новые монстры появились среди нас?
«Но вы же сами...» — хотел было сказать Чиж, но предпочел промолчать.
—   Что, размышляешь, ту ли сторону выбрал?
—   Я не хочу выбирать.
—   Да не выйдет отсидеться. Красивая она, шалава твоя, только ты, дурак, совсем ее не знаешь. Вот почему ее, к примеру, все Могилой называют?
Чиж шел молча, высматривая что-то в зарослях по краям тропинки.
—   Она ведь приблудилась к нам, как и ты. С караваном пришла, да так и осталась. Поначалу оно даже хорошо было — своих-то мало, все при мужьях. А эта без гонора, да и не против, лишь бы платили. Только вот знаешь...
Старик сделал паузу, ожидая какой-нибудь реакции, но просчитался. Нахмурился, поджал губы.
—   Из тех, кто к ней после смены шлялся, наверное, только ты жив остался. Есть еще один, но то редкий гость — с торговцами к нам является, потому, может, эта погань его и не трогает. Кто на вылазке загнулся, кто в дозоре. Двое вообще неизвестно куда пропали.
Чиж хмыкнул, стараясь не засмеяться.
—   Не веришь? Ну и хрен с тобой.
На самом деле Чиж охотно верил. А вообще-то, и точно знал. Людей вокруг умирало много, почти на каждую смерть легко было сочинить какую-нибудь страшную историю, чтобы вечерком рассказать приятелям у костра. Куда сложнее разобраться, что на самом деле произошло. Потому и валили местные жители все свои беды, по привычке, на аномалии да расшалившихся злых духов.
—   Это что же, вроде как черная вдова, только черная проститутка?
—   Идиот, — буркнул старик. — Все вы идиоты. Я говорю, говорю, а они... Даже Охотин! А таким толковым выглядел!
Как только показалось полотно потрескавшегося асфальта, заросшее высокой, по пояс, травой, Чиж чуть ускорил шаг.
—   Погоди. Я за тобой не успеваю.
Чиж зашагал еще быстрее, сорвался и побежал, нырнув между затянутыми в зелень остовами машин.
—   Куда?!
В кустах на обочине что-то завозилось, за спиной грянул выстрел. Чиж не стал возвращаться, даже не обернулся. По земле метались какие-то насекомые, отвратительно хрустящие под подошвами. Трава вокруг была присыпана изрядным слоем пыли, пришлось натянуть респиратор. Чиж не верил, что он хоть от чего-то помогает, но дышать стало легче.
Он выбрался на середину моста, подошел к краю. Ржавые обваленные перила свисали вниз. Под мостом бурлила в бетонных обломках зеленая вода Кубани. Медленно катящееся к закату солнце играло бликами на мутных бурунах, отсветы слепили глаза.
Чиж прищурился, осмотрел городской берег. За набережной тянулись сточенные пеньки высотных домов, неприятные на вид, будто насквозь прогнившие зубы. Руины тонули в густо разросшихся деревьях. Город медленно превращался в дремучий лес.
Рухнувший в воду дом был ниже по течению. «Мавка». Осталось в голове какое-то воспоминание, еще из детства. Было это слово в какой-то старой книге, но чем больше он напрягал память, тем дальше неведомая страница ускользала.
Чиж достал из рюкзака бинокль, долго сидел, вглядываясь в темные провалы нависших над водой перевернутых окон. Ни тени, ни движения. Но он точно знал, что не ошибается. За спиной послышалась возня, и Чиж отполз, прижавшись к разогретому солнцем кузову машины.
—   Эй, молодняк! Ты куда делся?
Чиж осторожно выглянул сквозь чудом уцелевшее в раме мутное стекло. Старик растерянно озирался по сторонам, вздрогнул, будто заметил что-то, и повернул к противоположному краю моста. Быстро сунув бинокль на место и зашнуровав рюкзак, Чиж пополз прочь.
Несколько раз он слышал выстрелы на набережной и со стороны поселка. Привлеченные этими звуками, поднимались в небо крылатые твари-падальщики, носились над улицей с пронзительными криками. Где стреляют — там люди дерутся с мутантами, а значит, на месте побоища всегда будет чем разжиться. Неважно, кто победит в бою, а кто проиграет — трупоеды любому обеспечат быстрые и безотходные похороны.
Чиж был один и почти безоружен, а потому шарахался от каждого приглушенного звука, припадая к земле или прижимаясь к остовам и обломкам. Развалины жили своей тайной жизнью, рассыпаясь сотнями неведомых шорохов. Изредка попадались на покрытом песком и сором асфальте свежие следы, примятая трава, разорванные плети вьющихся растений. Чиж заметил в пыли отпечатки маленьких детских ботинок. По всему выходило, что он не ошибся, и Анечка действительна шла туда, куда направлялся теперь и он.
В голову закрадывалась странная мысль, будто все происходящее — не взаправду. Такого не могло случиться. Не могла женщина уйти так далеко, рискуя собой и ребенком. Не мог целый поселок загореться мыслью выследить и убить всего лишь одного маленького мутанта. И безымянный мужик на самом деле жив, мало ли что Чижу примерещилось. Будто кто-то сказку рассказывает, да все старается, чтобы чудней вышло.
На подходах к затопленному дому не осталось никаких сомнений. По лысой земле тянулись две цепочки следов — взрослые, и рядом другие, маленькие. Петляли, будто парочка пыталась отыскать вход, терялись в густой тени бетонных плит и помятого металла.
Чижов огляделся. Уж очень все просто выходило: не схронка, а приглашение в гости. Но вокруг было пусто и тихо, лишь ветерок качал глухие заросли кустарника. И он решился.
В перекинутых набок комнатах валялась поломанная мебель, и под ногами чавкала гнилая жижа, бывшая когда-то бумагой, тканью, деревом. Чем глубже продвигался Чиж, с трудом перелезая через странные конструкции, тем гуще становился слой плесени и чаще в распахнутых проемах внизу виднелась темная вода. Бетон опасно крошился под ногами, отовсюду щерились ржавые куски арматуры. И тем больше становилось вокруг следов недавней людской побывки.
Отыскав в подсохшей гнили знакомые следы, Чиж заспешил. Спохватился, но было поздно. Дернулась под ногами невидимая леска, и ему показалось, что все обломки вокруг пришли в движение. Что-то ухнуло в воду через раззявленный и облепленный бурой ряской дверной проем на дне комнаты. Чиж обернулся на плеск, лишь в последний миг заметил шевеление сбоку, но отскочить уже не успел. Тяжелое рухнуло на голову, в глазах взорвались десятки искр, и все исчезло.

* * *

—   А ты ничего парень. Я уж и не жалею, что принял тебя, — сказал Охотин.
Чиж, до того не понимавший, чего ради его вызвали к начальнику, чуть приосанился, заулыбался. Убитого им краснопера — грозу небес — разделывали теперь восемь человек. Уж слишком здоровенной оказалась тварь, заставшая врасплох поселковых дозорных. И не подоспей Чиж вовремя...
—   Гордишься собой, боец? Сегодня можно, — Охотин ухмыльнулся, сощурил один глаз и добавил неожиданно: — Хочешь, наградой тебя обеспечу?
Наверное, сей хитрый прищур должен был означать что-то, понимаемое всеми поселковыми, но Чиж только растерялся.
—   Наградой?
—   Заслужил ведь.
Охотин развернулся и пошел куда-то, жестом пригласив Чижа следовать за ним. Они миновали половину поселка, направились в торчащую из земли бетонную халабуду. Чиж знал, что это за место — «кротовья нора». Там, внизу, в темноте и сырости тоже жили люди. Охотин обменялся парой слов с «кротовьим» дежурным на посту.
—   Спустишься сейчас, пройдешь прямо, потом направо. Восемнадцатая комната, — сказал он Чижу. — Девушку Аней зовут, скажешь, что от меня. Она все поймет.
Чиж кивнул, хотя сам не понял ничего.
Лестница в нору показалась ему спуском в могилу. С каждым шагом дышать становилось тяжелее, спертый дурно пахнущий воздух сочился в легкие, будто наполнял их свинцом. Темный влажный потолок опускался все ниже на голову. Внутри оказалось грязно и убого. Перегородки из тряпок и фанеры, крошечные огоньки жестяных светильников. Чиж едва не заблудился, спрашивать дорогу у попадающихся на пути бледных и хмурых людей не хотелось.
Не скоро, но все же он набрел на закрытый линялой занавеской дверной проем. Рядом, на стенке, углем было написано «18». Не зная, что делать, Чижов попытался постучать по перегородке. Звук вышел странный, но занавеска тут же дернулась, из полумрака выглянуло миловидное личико девушки.
—   Привет, — улыбнулась она. — Ко мне, да?
—   Я от Охотина.
Аня посерьезнела, кивнула.
—   Заходи.
Чиж прошел в убогую клетушку. Из обстановки — широкая, сколоченная из деревянных ящиков койка, маленький столик, заваленный тряпьем. Почему-то пахло консервированной кашей. Некстати вспомнилось, что завтрак был давно, а обеда из-за свистуна не случилось.
—   Не стесняйся, садись.
Сесть было некуда. Чиж аккуратно устроился на краешке кровати, с удивлением наблюдая, как девушка стаскивает куртку. Жарко в подземелье не было.
—   Ты чего?
—   А чего? — удивилась Аня.
Она повернулась. Без куртки выглядела какой-то уж слишком худой. Стало хорошо заметно, как подол свитера натягивается на чуть округлившемся животе.
—   Холодрынь у вас.
—   Сейчас согреемся.
Чиж попытался отстраниться, когда она подошла и положила руки ему на плечи. Аня наклонилась, заглянула в лицо.
—   Боишься меня, что ли?
—   Нет.
—   Вот и славно.
Она коротко поцеловала его, присела рядом. Чиж обнял ее, и тут Аня вздрогнула от неожиданности.
—   Что это у тебя? — настороженно спросила она.
—   Протез. Руки нет, — признался Чиж, ощущая жгучую волну стыда.
—   Это ничего, ничего, — пробормотала Аня и снова поцеловала, на этот раз дольше.
Тем вечером Чижу и впрямь не было холодно, впервые за долгое время.

* * *

—   Мам, а если Волк страшнее мутанта, то кто же он тогда?
—   Нет, ты не понял. Страшнее мутантов могут быть только люди.
Чиж пошевелился, не выдержал и застонал. Голоса мгновенно смолкли. Рядом прошелестели шаги, кто-то склонился над ним. Чиж открыл глаза и в сумерках увидел лицо Анечки. Сосредоточенное, злое.
—   Зачем явился?
—   Тебя искал, — промямлил Чиж и попытался подняться. Голова кружилась, комната перед глазами качалась.
—   Зачем?
—   Тебя все ищут. Они хотят вас убить.
—   Зачем ты явился?!
Чиж все же уперся руками и привстал. Он лежал на сыром матрасе, в одной из комнат рухнувшего дома. В окно лился рыжий закатный свет. Чуть поодаль на обломках сидел мальчишка. Обычное детское лицо, светлые волосы. Сколько ему лет, около пяти? Ничего необычного, простой ребенок. Иначе и быть не могло. Мальчик и Анечка одеты были странно, в темные защитные комбинезоны. Чиж таких раньше не видел.
—   Что здесь происходит...
—   Ты понимаешь, что я должна была тебя прикончить? — закричала Анечка. — Чего ради ты вообще приперся?
—   Хотел помочь. Они найдут вас, они...
—   Это уже не важно, — перебила она. — За нами придут. Нас заберут.
—   Кто придет? — спросил Чиж, но ему не ответили.
Он посмотрел на злое лицо Анечки, вновь перевел взгляд на ребенка.
—   Вы убили человека.
—   Он сам напросился. Пришел пьяный, полез на меня. Мы защищались.
—   Но они...
—   Это не важно.
Анечка отошла. Чиж осторожно поднялся с матраса. Нападать на него явно больше не собирались, но и бесполезный дробовик куда-то пропал. Подумалось, что если теперь явятся люди Охотина, защищаться будет нечем.
—   Ты хотела знать, зачем я пришел? Я хотел спросить. Узнать, для чего ты все это сотворила.
—   Для чего? — огрызнулась Анечка. — Да ты хоть знаешь, что происходит? Знаешь, что со мной было? Ты пришлый, всегда где-то далеко, тебе наплевать, что творится у нас на самом деле. Они ведь щедрые, всегда знают, кому и чем заплатить. А я ложилась под каждого, на кого мне показывали пальцем. Я сбежала, ушла в развалины. Думала, сдохну той же ночью, а потом появился он. Первый, кто не смотрел на меня, как на вещь. И попросил лишь об одной услуге — как я могла ему отказать?
—   Кто он?
Анечка будто не слышала.
—   Кто это был? — спросил Чиж уже громче. — Что за...
«Монстр» — едва не сказал он, но вовремя опомнился, покосившись на ребенка.
—   Ты могла уйти со мной. Я ведь предлагал! Ничего этого не случилось бы.
—   Стать твоей персональной подстилкой? Какой же ты добрый! Знал бы ты, как я всех вас ненавижу, а уж тебя — особенно. Это твое показное благодушие и казенную щедрость.
Чиж медленно выдохнул, пытаясь совладать с подступающим приступом ярости. Посмотрел на мальчишку — тот следил за их ссорой с непроницаемо-равнодушным выражением лица.
—   Подумать только, помочь он хотел, — вполголоса говорила Анечка, вышагивая от стены к стене, — надо было тебя сразу в расход, как остальных. Пожалела, дура, себе на голову.
—   И что такое предложил он?
Анечка резко остановилась, обернулась к нему.
—   Моему ребенку — все. А мне то, чего хотелось больше всего. Серого и Жабу, Горыныча, Клена, Рекса, Василя...
Некоторые клички Чиж никогда не слышал. Рекса знал лично — глупый верзила, шатавшийся в городские руины. Сгинул год назад, от тела остались лишь клочья. Василь сторожил торговые караваны. Пошел отлить на стоянке — труп нашли, да не целиком, голову ему будто откусили. Про Жабу слышал что-то в местных байках. Не помнил, что именно, но по контексту уже не сложно было догадаться.
—   Он сказал, что потом все по-другому будет, им только срок нужен и верные соратники. Убитым будут искать замену, а уж они постараются, чтобы подходящие люди нашлись. Ведь это так просто. У всех на виду, но никем не замечено.
Чиж молчал. Хотелось спросить, почему же не стали заменять его, но что-то подсказывало — от этого вопроса выговорившаяся Анечка взбесится вновь.
—   Что им нужно?
—   Им нужны мы. Я, мой сын, все остальные. Но мой сын — особенно, — улыбнулась Анечка. — Дети — это новое начало, надежда, ее нужно растить и беречь. Они не любят день, им неприятен свет. Но скоро стемнеет, и тогда...
Она подошла к окну, выглянула наружу.
Чиж не успел понять, что произошло. Раздался короткий сухой щелчок. Время замедлилось, растянулось, как смола. Долгие мгновения Чиж наблюдал, как Анечка отшатывается в комнату с запрокинутой почему-то головой. Во все стороны полетели осколки, брызги, красные искры в красном свете заходящего солнца.
Так же невыносимо медленно Чиж вскочил с места, мир завертелся от головокружения. Он схватил на руки мальчишку, метнулся в сторону и привалился к стене. С силой вжал лицо ребенка в плечо.
—   Мама!
Он оказался невероятно сильным для своих лет. Брыкался, как разъяренный зверь, укусил Чижа в искусственную руку. Зубы оставили глубокие вмятины в твердом полированном дереве. Чиж не обращал внимания. Он оцепенело смотрел на упавшее тело Анечки. От лица женщины не осталось ничего, лишь бурое месиво да сочащаяся кровь.
—   Тихо, тихо... — прошептал он.
Мальчишка свирепо мотнул головой, вырвался и отчаянно завизжал, обернувшись к матери.
—   Мама!
Чиж схватил его в последний момент. По подоконнику чиркнула еще одна пуля, взорвалась фонтаном бетонного крошева на другом конце комнаты.
—   Мама! Мама!
Мальчишка повторял одно и то же, как заводная игрушка. Чиж снова взял его на руки, двинулся вдоль стены к дверному проему. Его трясло в лихорадке, мысли заполошно вертелись, будто набирающая скорость пестрая карусель.
Он выскользнул в перевернутый боком коридор, совсем не понимая, куда теперь бежать. Ребенок обвис, как ворох тряпья. Но и кричать перестал, а значит, у них был еще шанс уйти незамеченными. Чиж долго блуждал среди обломков, прежде чем нашел ход наружу. То и дело казалось, что где-то спрятаны еще ловушки, но теперь попадание в них приравнивалось к смерти. Здесь их не ждали. Пригибаясь, чтоб не было видно с берега, Чиж перехватил мальчишку поудобнее, рысью заспешил в заросли.
Не раздалось ни шороха, но Чиж почувствовал, как что-то укололо его в ногу. Оступился, но припустил быстрее. Ребенок вздрогнул, вскинул голову. Чиж шмыгнул за какой-то разлапистый куст, опустил мальчика на землю.
—   Что с вами, дядя? — спросил тот тихим, срывающимся на плач голосом.
—   Ничего. Устал очень.
Чиж не знал, что делать. Если ребенка должны забрать, то где и когда? И куда теперь бежать, где прятаться? Назойливая, зудящая боль мешала сосредоточиться. Он попытался обернуться, но лишь завалился в траву. Ноги не слушались, будто чужие. Приподнял голову и заметил тонкий блестящий дротик, торчащий из бедра.
—   Мальчик, а ты умеешь быстро бегать?
—   Умею, — растерянно ответил ребенок и громко шмыгнул покрасневшим носом. — Зачем вы спрашиваете? Что с мамой?
—   Все потом, — проговорил Чижов, чувствуя, как язык начинает заплетаться. — Ты должен бежать. Покажи мне, как быстро ты бегаешь. Ну, давай. Раз, два...
—   Три! — весело крикнул кто-то из-за кустов.

* * *

В землянке было холодно, по низу тянуло ледяным сквозняком. Отсветы тускло горящей керосиновой лампы лежали на грубо обтесанных досках стен.
—   А это что за ушлепок?
Мальчик сидел на полу, поджав колени к груди и придавливая к животу правую руку, обернутую каким-то грязным тряпьем. Мужик постоял рядом, осторожно ткнул носком ботинка. Никакой реакции. Мальчик пялился перед собой пустыми глазами.
—   Да так, мут очередной, — ответил второй.
—   А не скажешь.
Второй открыл какой-то ящик, выставил на стол банку, до краев наполненную чем-то прозрачным, желтоватым. В банке плавала рука, но мужик понял это не сразу. Пальцы покрывала мелкая темная чешуя, вместо ногтей были изрядной длины когти.
—   Профессор за такое как следует отвалит.
—   А чего не целиком?
—   Целиком он ему на хрен не сдался. Кормить нечем, хранить — негде. У них там, под землей, свои порядки. Я сказал, что малой не от рождения такой, да и вообще, еще до всего родился. Не поверил, сука. Сказал, опять брешу.
Второй пожал плечами. Ну да, и такое случалось. Был нормальный человек, а потом возьми и начни, к примеру, у него шерсть расти. Последние годы и не такое творится.
—   А остальное куда?
—   Продам кому-нибудь. Он же теперь типа нормальный.
Банку снова убрали в ящик. Мужики застелили стол газетой, уселись.
Первый кивнул на мальчика.
—   А этот, того, не опасный? А то сидит...
—   Да он обгашенный. Долго отходить будет.
—   Тогда хорошо.
Пару часов спустя оба уже громко храпели. Один за столом, другой на старой раскладушке у стены. Мальчик медленно поднялся, хватаясь целой рукой за стену. Вслушался в ровное и спокойное дыхание спящих, пошел к столу.
В воздухе висел плотный запах спиртного. На расстеленных газетах стояли два стакана, лежали остатки нарезанного мяса. Мальчик аккуратно взял в руку перочинный ножик. Держать левой было неудобно. Примерился, чтобы ловчее лежал в ладони. Медленно, словно обдумывая что-то, шагнул к раскладушке.
В землянке не было запаса воды, а сухой простыней сложно было вытереть руку от крови. Мальчик прошел вдоль комнаты, покопался в вещах. Нашел теплую куртку, из какого-то свертка выволок ворох документов. Потрепанные старые паспорта и новые местные самоделки. Перебрал, рассматривая даты рождения. Цифры плыли перед глазами. Наконец, попалось подходящее — местный новодел, без фотографии и лишних данных. Павел Аркадьевич Чижов, 2007 года рождения. Где сейчас тот самый Павел, мальчик вполне ясно себе представлял. Главное — старый владелец уже не обидится.
Он надел куртку. В глазах потемнело от боли, когда сунул покалеченную руку в рукав. Положил новые документы в карман. Поднялся по лесенке и с трудом отвалил тяжелую дверь. На поверхности царила тихая лунная ночь.

* * *

Мысли мерцали и гасли. Круговорот картинок, воспоминаний, образов заставлял голову раскалываться от боли. Чиж знал, что этот день тянется уже долгие месяцы, и впереди еще много таких же, невыносимо длинных часов. Целую вечность назад он вернулся с дежурства и по привычной лестнице спустился в «кротовью нору». И чуть меньше вечности назад видел мужчину с разорванным горлом в Анечкиной разворошенной кровати. И дальше длились и длились мучительные часы. Светловолосый ребенок, мертвая Анечка на полу, среди бетона и мусора.
Этого не могло быть. Столько страшного просто не могло случиться за тот краткий период, от восхода до заката солнца. Чижу показалось, что он видел лишь историю, сказку, рассказанную кем-то вечером перед костром. Больная фантазия невидимого сказочника.
Кто-то прикасался к нему. Чиж открыл глаза, скосил взгляд в медленно темнеющее небо, уже покрытое первой тусклой россыпью звезд. Он лежал на боку, от земли тянуло холодом. Мальчишка сидел рядом, сжав его руку в своих ладошках.
Чиж хотел пошевелиться, но смог лишь качнуть головой. Мальчик оживился, придвинулся к нему поближе.
—   Тише, дядя, тише.
—   Быстро очухался, — заметил кто-то. Чижу понадобилось много времени, чтобы понять, где он раньше слышал этот голос.
Истеричка навис над ним, схватил за волосы, посветил в глаза карманным фонариком.
—   Вечно эти дикари брешут. Говорили, часов пять.
Мальчик зашипел, с размаху ударил Антона. Фонарик полетел на землю, и в коротком отблеске Чиж успел увидеть оскаленные зубы ребенка.
—   Ишь, дрянь! — буркнул Антон и замахнулся, но бить не стал.
Зашумели заросли, послышались чьи-то шаги.
—   Пока все тихо, — отчитался еще один голос.
—   Ничего, ждем.
Чижов снова попытался двинуться, но ничего не вышло. Тело было чужим, руки и ноги холодные и мягкие, как у куклы.
—   Ты лежи, — усмехнулся Антон. — С тобой мы позже разберемся, когда все закончим.
—   Ч-что вы де-елаете-е? — с трудом выговорил Чиж.
Язык тоже казался неживым, шевелился во рту с огромным трудом.
—   Ждем тварей, что за этим выродком придут. Они ведь появятся, да? Он нужен им? Что скажешь?
—   Не-езн... — протянул Чиж, но Антон перебил его:
—   Да все ты знаешь! Я в курсе, что ты с этой сукой заодно! Ну ничего, мы еще выясним, что это за уроды такие и откуда они выползли. Все расскажешь, когда мы от них избавимся.
Снова послышались шаги.
—   У нас все чисто.
—   Хорошо, ждите.
Невидимый боец ушел обратно, шорох в зарослях медленно затих.
Небо темнело, звезды разгорались ярче, потом взошла луна. Вояки ждали в темноте и тишине. Чиж беспомощно валялся на земле, пытаясь унять бешеный стук сердца, громом отзывающийся в ушах. Мальчик так и держал его руку, тер, перебирал пальцы.
—   Не бойтесь, дядя, — прошептал он, низко склонившись над Чижом. — Света больше нет, папа-Волк придет и убьет их всех.
Чиж хотел переспросить, но мысли в голове ворочались быстрее языка. Вновь замелькали беспорядочные воспоминания. Анечка в странном комбинезоне, залитая рыжими лучами комната. «У всех на виду, но никем не замечено».
В голове зашептал тихий голос, рассказывающий ребенку сказку на ночь:
«“Но что же это будет за ребенок, кем он станет?” — спросила Красная Шапочка. И ей ответили, что это не простой ребенок, это маленький Волк. Нужно растить его, заботиться и защищать, ведь дети — это наше будущее. То, что мы сумеем заложить в наших детей, даст всходы, зацветет. Новая весна, новый шанс начать сначала...»
Мальчишка сильнее сжал пальцы, напрягся и шумно засопел. Чиж не сразу сообразил, что он принюхивается. Странно, по-звериному.
—   Папа! Я здесь!
Эхо звонкого детского крика заплясало в воздухе над темной набережной.
—   Сука, — шепотом выругался кто-то из бойцов и подскочил, намереваясь кинуться на мальчика.
Не успел. Едва приблизившись, рухнул на землю и больше не шелохнулся. Привыкший к темноте Чиж сумел рассмотреть тонкий штырь арбалетного болта, торчащий из шеи мертвеца.
—   Папа! — снова крикнул мальчик, рванулся куда-то и скрылся из вида.
Вокруг что-то происходило — тихо, стремительно. Кто-то бежал и падал, воздух наполнился свистом летящих болтов. Чиж вновь попытался шевельнуться, чуть переложил руку, сжал в кулаке пучок сухой травы. Потянул, но вырвать из земли не хватило сил.
В зарослях раздались тяжелые шаги. Чиж поднял глаза и увидел его. Темный силуэт бесшумно выплыл из зелени, и лежащий на земле человек затаил дыхание. При неверном свете звезд можно было рассмотреть немногое. Волк оказался высок ростом, мохнат, и шел, словно человек, на двух ногах. Глаза горели двумя огоньками. Мальчик висел на монстре, обхватив его руками за шею. Волк придерживал ребенка жуткой лапищей с тускло блестящими металлом когтями. Второй лапой он гладил сына по голове.
Кипящее вокруг сражение закончилось быстро. Появились другие волки. Кто-то стаскивал в кучу тела убитых, двое притащили и оставили рядом с Чижом кого-то живого, стонущего от боли.
—   Твари! Ненавижу!
Чиж узнал голос Антона-Истерички. А потом один из волков за шиворот вздернул его с земли и поставил на колени, с необычайной легкостью, будто он был невесом. Чиж чуть двинул головой, взглянул на второго пленного. Тот вырывался, осыпая мутантов руганью и обещаниями скорой расправы. Чиж почувствовал, как держащая его хватка сжимается, вдавливая воротник куртки в горло, и поспешно отвел глаза от Истерички. Осторожно, стараясь не привлекать внимания, отвел руку назад, сжал и разжал пальцы. Напряг ноги. Мышцы слушались все охотнее, но оцепенение проходило слишком медленно.
Волк с ребенком на руках подошел ближе, словно хотел получше рассмотреть что-то. Потом сделал быстрый жест. Антон пронзительно взвыл, заскулил, внезапно затих. Послышался мягкий звук падающего тела.
Чиж сдавленно вскрикнул и тут же пожалел об этом. Чудовищная лапища легла на лицо, зажимая рот. Ладонь оказалась прохладной, острые когти до крови впились в щеку. Что-то тихо зашипело — то ли голос мутанта, то ли его дыхание.
Этот тихий вскрик привлек внимание Волка из детской сказки. Он обернулся, медленно приблизился. Чиж попытался убедить себя, что это сон. Два ярких огонька смотрели на него, не мигая.
—   Папа, — мальчик завозился.
—   Малыш, он грязный.
Чиж вздрогнул, услышав этот голос. Глухой, механический, лишенный всяких интонаций.
Вторая лапа волка легла ему на затылок, мягко надавила, потянула вверх. Чиж понял, что сейчас ему свернут шею.
—   Не надо, папа!
Он почувствовал, что отходящее после оцепенения тело дрожит от страха, напрягся, взмахнул рукой. Выстреливший из деревянной ладони крюк вонзился в ногу стоящего за спиной волка. Раздался болезненный вопль, и хватка на шее разжалась.
Чиж до последнего надеялся, что сумеет хотя бы подняться. Удалось даже вскочить, резко, почти без усилий. Руки и ноги потеряли чувствительность, но послушно выполняли команды своего владельца. Чиж и раньше замечал, что лекарства или яды действуют на него совсем непредсказуемо, но природу этой странности понять не мог.
Волки стояли неподвижно. Раненый встал и бросился на Чижа, пытаясь завалить на землю. Светящиеся желтые глаза не моргали, не выражали никаких эмоций. Чиж вцепился в косматое плечо целой рукой, с размаху засадил протезом по вытянутой морде.
Он надеялся хотя бы причинить чудовищу боль, но произошло неожиданное. Острый металл с треском вонзился в волчью голову. Левый глаз погас. Волк охнул, отступил назад. Потерял равновесие, увлекая за собой так и не разжавшего хватку человека.
Чиж упал в теплую груду меха и завозился, высвобождая крюк из пробитой головы чудовища, но оно неожиданно ожило и садануло Чижа в бок. Затем волк схватил человека за плечи и отшвырнул в сторону.
Скорчившись на земле, Чиж наблюдал, как волк медленно поднимается и шагает к нему. Больше всего чудовище из Анечкиной сказки походило на франкенштейновское создание, сшитое из частей чужих мертвых тел. Клочья шерсти, грубые стежки и металлические скобы. Немигающие глаза оказались стеклянными лампочками. На косматой туше виднелось подобие одежды — изорвавшиеся в лоскуты останки то ли плаща, то ли сюртука. Волк был обут в изношенные ботинки из кожи какого-то мутанта.
Он медленно приблизился, с размаху пнул Чижа в живот.
—   Не надо! — взвизгнул мальчик.
Волк замер, опустив занесенную для очередного удара ногу. Изумленный Чиж обернулся к ребенку.
—   Папа, пожалуйста!
Мальчик завозился на руках у чудовища, потянулся к его горлу. Щелкнули невидимые застежки, и голова волка повисла, словно мертвая. Раздался шипящий вздох. Волк поднял руку, схватил себя за загривок и сдернул голову с шеи. Чиж вздрогнул.
—   Папа, посмотри на меня. Зачем нужно убивать дядю?
У чудовища была человеческая голова. Светловолосая, с бесцветной кожей. Чиж с изумлением рассматривал ряженого и пытался убедить себя, что это не сон. Он уже видел его — это был торговец, приходивший в поселение откуда-то из-за гор и останавливавшийся на постой в «кротовьей норе».
—   Этот дядя — бесполезный мусор, — устало вздохнул человек в волчьей шкуре. — А от мусора нужно избавляться.
—   Неправда! — заспорил мальчик. — Он такой же, как ты. Я видел его руку!
Ряженый сделал какой-то жест. Двое волков навалились на Чижа. Один прижал к земле, другой стащил перчатки.
—   Одна рука. Обычная.
—   Я видел, — настаивал ребенок. — Когти. Длинные, черные, страшно очень.
—   Может, когда-то и были, — усмехнулся один из волков.
—   Это не нам судить. Пусть Профессор разберется.
Знакомое прозвище мелким камешком ухнуло в колодец памяти, всколыхнуло мутную воду.
«Профессор за такое как следует отвалит», — сказал забывшийся голос.
«Нора Волка была глубоко под землей. Огромная, за тяжелыми железными дверями», — шепотом напомнила Анечка.
«У них там, под землей, свои порядки», — подтвердил торговец с перерезанным горлом.
Чиж заорал и попытался вырваться. Человек в чудовищном костюме вновь подал какой-то знак рукой. Волки навалились на пленного, кто-то ударил его по голове.
Чиж ощутил, как его рывками куда-то волокут, и как душит впившийся в горло ворот свитера. Он открыл глаза и увидел переплетение черных ветвей на фоне ясного звездного неба. Вокруг в безмолвии шагали волки. Косматые, со светящимися желтыми глазами. То ли люди, то ли сказочные твари.
Чиж зажмурился, и мир исчез в абсолютном мраке. Ведь сказки должны заканчиваться, когда выключают свет.

* * *

На вязкие бурые лужи успели налететь мухи. Стаи насекомых мерзко гудели в воздухе. Охотин пинком перевернул очередной труп и выругался. На него мутными глазами смотрел заместитель, Антон. Лицо, искаженное посмертной гримасой, выглядело так, словно мужчина узрел невыносимо страшное чудовище.
—   Черт-те что творится, — буркнул из-за спины «кротовий» командир.
—   Кажется, у нас объявились новые отморозки, — откликнулся Охотин.
—   Отморозки ли? Саныч, все эти трупаки — не «зеленка» на первой вылазке. Они такую гадость зачищали, какая нам в кошмарах не снилась. А их кто-то подчистую убрал, даже не надорвался. Где следы боя? Почему другие ни выстрела не слышали? Где хоть один чужой труп? Только вещи чьи-то на берегу. Но там крови нет, даже не ранили суку, значит.
—   Вещи?
—   Одежда, рюкзак и рука деревянная.
—   Это из моих, — нахмурился Охотин. — Чижов.
—   И что это за хрень? — растерянно спросил «кротовий» командир.
—   Не дай нам Господь узнать это когда-нибудь на собственной шкуре...

Сергей Шивков
БУДЬ КАК ДОМА, ПУТНИК!

Работа в столовой считалась легкой, поэтому Штык ставил на нее лишь молодежь. Обязанности были простые и высшего образования не требовали: подмести пол, расставить миски-кружки, вытереть со столов, вынести на ферму объедки.
Впрочем, многие обитатели Белорусской-радиальной на такую работенку и не подписались бы. Станция считалась купеческой, большинство ее обитателей промышляли торговлей, за что от соседей получили полупрезрительное прозвище «менеджеры».
Всю первую половину дня работающие в столовой молодуха Оксанка и приданные ей в помощь пацаны Глеб с Данькой вкалывали в обе лопатки, ни на минуту не присели. Сначала из казармы после подъема привели новобранцев. Молодые парни, с раскрасневшимися после утреннего марш-броска лицами, споро работали ложками, с аппетитом заглатывая дымящуюся кашу с ароматным гуляшом из крысятины. Перед первой сменой заходили женщины с грибных плантаций, затем с ночных работ вернулись усталые мужики с промзоны. Часам к десяти подтянулись с блокпостов погранцы...
К середине дня ноги у Оксанки от бесконечной беготни налились свинцом, а робы у пацанов так взмокли, что хоть выжимай. Впрочем, никто не жаловался. Оксанке уже двадцать стукнуло, а жениха на горизонте даже в далеком будущем не предвиделось. Даже самого завалящегося. Девка худосочная, нескладная — кто на такую глаз положит? Коротко стриженные рыжие волосы, вытянутое лошадиное лицо и несколько длинноватый нос делали Оксанку скорее похожей на мальчишку-подростка, чем на половозрелую девушку. Жила она одна: прибилась года три назад на станции, да так здесь и осталась. Работала хорошо, пьянством и дурью не увлекалась, на сверхурочные смены соглашалась безропотно, так как надеяться ей, кроме как на себя, в этом мире было не на кого. Не работник, а клад! Штык хоть иногда на нее и покрикивал (да и то больше в целях профилактики), но Оксанку ценил. Поэтому периодически что-то ей из старого шмотья подкидывал, к праздникам дополнительную пайку выдавал, из купленных у перекупщиков ворованных вещей то зеркальце презентует, то гребешок, то пудру с помадой. Это только незнающие люди бакланят, что Штык — мироед и эксплуататор.
Жалел он и пацанов. У Даньки папаня год назад из рейдерской вылазки на поверхность не вернулся, у Глебки мать парализовало после газовой атаки на станцию анархистов. Поэтому спрашивал с мальцов строго, но беспричинно не драконил. Конечно, не дело малым ребятам на всякое непотребство смотреть — на постоялом дворе чего только не насмотришься, — да куда им деваться-то...
—   Нравится тебе здесь работать? — однажды спросил Штык у Глебки.
—   А какая разница, дядя Штык? Кушать все равно хочется. Да и мамка болеет. А где я патроны смогу раздобыть на лекарства? В сталкеры из-за возраста не возьмут, а на ферме за норму выработки можно хоть целыми сутками горбатиться, все равно нужную сумму не накопишь.
Вот такая жизнь у юного поколения после Катастрофы. Дети подземелья, блин...
Передышка наступила лишь к полудню, а после обеда людской поток и вовсе схлынул. Сейчас в столовой постоялого двора «Сам зашел» было занято всего два стола. Столы были длинные, сколоченные из широких досок. Это сначала (больше по дурости) Штык в своей столовке пластиковые столики поставил: сталкеры с поверхности из какой-то кафешки притащили. Но оказались они недолговечными: подвыпившие клиенты во время вспыхивавших драк любили этими столами друг друга по башке бить. Черепушке хоть бы хны (что с ней сделается — это же кость), а вот хлипкая мебель разламывалась — только в путь. Поэтому плюнул Штык на имидж, да и заказал вот такие гробы. Бейте теперь друг друга, люди добрые, не жалко. Если только поднять сумеете.
И вот теперь за одним из столов, тем, что ближе к выходу, расположилась группа паломников. Как понял Штык из обрывочных фраз, которыми перекидывались между собой странники, направлялись они куда-то на северные станции, чтобы услышать слово истины из уст появившегося там мессии по имени Малахия. Косматые, небритые, одетые в балахоны болотного цвета, паломники вызывали у Штыка отвращение и неприязнь. Но, как известно, патроны не пахнут. Ради выручки, если понадобится, и крысо-варану будешь улыбаться.
За главного у них был высокий тощий дядька неопределенного возраста с козлиной бородкой и неприятными, постоянно бегающими острыми глазенками. Появившись со своей кодлой на постоялом дворе, он долго и нудно говорил Штыку про пищу духовную, помощь ближнему и прочую чушь. Но когда понял, что на халяву здесь пожрать не получится, тяжело вздохнул, достал из притороченного к поясу кошелька патроны и рассчитался. Сейчас путники сосредоточенно вкушали грибную похлебку, тушенную в водорослях свинину (фирменное блюдо шеф-повара Эдика) и чай.
Когда Данька убирал миски со стола паломников, один из них, чернявый мужик лет сорока, вытащил откуда-то из складок своего балахона амулет — клык краснозубки на шнурке — и хотел повесить мальчишке на шею.
Тут же рядом со столом материализовался вышибала Штопор.
Перехватив руку мужика и ткнув того в бок дубинкой, он недобро произнес:
—   Убери руки от пацана. Если мы соблюдаем нейтралитет, это еще не значит, что мы позволим нашим людям мозги пудрить. На прошлой неделе умники вроде вас из «Сторожевой башни» тоже пытались нам лапшу на уши вешать. Через час вылетели со станции без права транзита. Так что держи свои цацки при себе.
Паломник закашлялся, поспешно спрятал амулет и уткнулся в миску.
—   Молодец, Штопор! Так и надо с пришлыми! Со своим уставом в чужую дрезину не садись! — раздались одобрительные возгласы из дальнего угла столовой.
Там сидели местные негоцианты, недавно вернувшиеся с караваном на родную станцию и теперь отмечавшие это событие. Было заметно, что купеческое сословие свинину предпочитало запивать совсем не чаем, а потому все уже прилично захмелели.
Выказав свое презрение сектантам, купцы вернулись к прерванному разговору о разных чудесах, с которыми приходилось сталкиваться в туннелях и на поверхности.
Вернувшийся с Замоскворецкой линии высокий и невероятно тощий барыга по прозвищу Сом рассказывал о чудесах: в районе станции Коломенской. До Катастрофы на поверхности там находился музей-заповедник, центром которого является «Государев двор». И чудеса в этом заповеднике встречаются чуть ли не на каждом шагу. Вода из родников «Кадочка» исцеляет от радиации и возвращает молодость. Волшебную силу приписывают валунам «Девичий камень» (прислонится какая молодуха к камню — в тот же год найдет себе мужа богатого в Ганзе) и «Голова коня» (постоит какой купец возле него — всегда будет с прибылью и ни один мутант в туннеле его не тронет). А чуть дальше, над Москвой-рекой, стоит церковь XVI века. Рядом — Георгиевский храм-колокольня. И стали сталкеры и купцы в последнее время на колокольне иногда видеть черную фигуру, которая звонит в колокол. Замечено: если Черный Монах (так прозвали этого неизвестного) начал бить в колокол, значит, в группе будут потери.
Кто-то из слушателей, громко отхлебнув из кружки браги, рассмеялся:
—   И ты прикажешь верить в эти россказни про какого-то Черного Монаха? Самому не смешно?
Сом в упор посмотрел на недоверчивого собеседника:
—   А ты пойди и проверь.
Кто-то из купцов примирительно произнес:
—   Ладно тебе, Сом, не кипятись.
—   А я не чайник, чтобы кипятиться, — раздраженно фыркнул мужик. — Мне об этом знающие люди рассказывали, а они врать не будут!
На некоторое время за столом воцарилась тишина. Затем вновь раздался характерный булькающий звук разливаемой по кружкам мутной жидкости — браги местного производства.
—   За удачу, господа! — произнес тост один из караванщиков.
Все зашумели, закивали головами, сдвинули разом кружки. За удачу не выпить — грех.
—   Хорошо пошла, но обещала вернуться, — бросил дежурную шутку рано полысевший, губастый, с лоснящимся лицом торгаш по кличке Гонза.
Подхватив пальцами из глубокой глиняной миски соленые водоросли, бросил их себе в рот, пожевал. Вытерев рукавом губы и ни к кому конкретно не обращаясь, произнес:
—   Без удачи в нашем деле никак нельзя. Вы даже представить себе не можете, что со мной случилось, когда вчера возвращался с ярмарки.
—   Давай, Гонза, заводи шарманку, — одобрительно кивнул один из торговцев.
—   Дело было вчера вечером, — начал тот свой рассказ, — когда возвращался с ярмарки. Товар сбыл, патрон в кармане звенит, да еще удалось новые контракты заключить: у соседей на станции две закусочных открылись, вот я и подвизался в эти тошниловки нашу свининку и зелень продавать. И нет бы мне сразу домой лыжи навострить, так понесла меня нелегкая на юг. Один человечек шепнул, что тамошние пекари ищут оптовика, готового им дрожжевые грибы поставлять. А мы люди не гордые, нам без разницы, чем торговать, хоть грибами, хоть респираторами...
Штык вполуха слушал пьяный треп караванщиков, улыбался каким-то своим мыслям и вполголоса мурлыкал себе под нос любимую еще с прежних времен песенку: «Будь как дома, путник, я ни в чем не откажу, я ни в чем не откажу. Множество историй, коль желаешь, расскажу, коль желаешь, расскажу...»
В это время на платформе засуетились челноки. Своим ходом по туннелям торговцы с радиальной добирались редко, предпочитая раскатывать на дрезинах с вооруженной охраной. Бизнес он, конечно, бизнесом, время — деньги и все такое, но лучше отдать лишний рожок от «калаша» и с ветерком проехать на ощетинившейся стволами дрезине, чем отправиться пешком и в каком-нибудь темном туннеле оказаться лицом к морде с мутантом.
Вот и сейчас у подошедшей дрезины толкались продолжатели славных дел Гермеса с мешками и баулами, стараясь опередить незадачливых конкурентов и занять места на досках, служивших в вагонетках сиденьями.
Штык бросил взгляд на это столпотворение, поморщился и пошел в свои апартаменты — армейскую палатку, стоявшую в центре постоялого двора. Еще совсем недавно он, подобно этим бедолагам, точно так же толкался и охаживал локтями по ребрам собратьев по профессии, отвоевывая себе место в дрезине. Впрочем, времена тогда были более суровые, поэтому чаще приходилось топать с товаром на своих двоих от станции к станции. Обитал тогда начинающий барыга Дрон на Добрынинской, начинал с мелочовки.
Станцию, ставшую после Катастрофы на два долгих года родным домом, Дрон вспоминал с неохотой. Старичок — интеллигентишка, который поначалу обитал в соседней с Дроном палатке, гундел, что оформление станции напоминает древнерусское зодчество, что пилоны отделаны мрамором серого цвета «газган», путевые стены облицованы крымским мрамором красного цвета, в котором заметны окаменелые останки представителей юрского периода.
Ничего этого Дрон не видел.
Лишь свет редких лампочек выхватывал из полумрака картину уныния и запустения. Было видно, что станция загибается вместе со своими обитателями, доживает последние дни. Добрая половина палаток уже покосилась. Местные женщины с отрешенными и сморщенными, словно печеные яблоки, лицами сидели на ящиках на платформе и возле палаток. Холодное дыхание смерти становилось все отчетливее. Дрон знал, что из этого склепа надо выбираться любым способом.
Старикан, кстати, протянул лишь семь недель, а потом принялся отхаркивать кровь вместе с легкими, да так и умер. Ну, как умер? Однажды ночью прокрался Дрон в его палатку, накрыл подушкой лицо спящего старика, навалился... Тот мучился недолго. Может, Дрон даже доброе дело сделал — интеллигентишка долго все равно бы не протянул. А тут умер во сне, в своей кровати, а не от шальной пули анархиста или нацика из Рейха, не от клыков страшных тварей, прорывавшихся время от времени на станцию. Люди гибли так часто, что никакого расследования не вели. Умер дед — и умер. Знать, судьба у него такая.
А Дрон после той ночи стал обладателем первоначального капитала, который позволял свалить с опостылевшей станции, встать на ноги и раскрутиться. По наследству от покойника (мир его праху) к Дрону перешли два куска хозяйственного мыла, почти целый тюбик зубной пасты, китайский термос, вязаная шапка, три махровых полотенца, фонарик, серебряный портсигар, две кружки, алюминиевая миска, три пачки аспирина и наручные механические часы. На изъеденное молью пальто и стоптанные башмаки Дрон не позарился.
Жить стало веселее. Поначалу Дрон думал, что старичок будет приходить к нему в ночных кошмарах и с укоризной молча смотреть на него. Но ничего подробного не было. Спал парень крепко, а покойник его ни разу не побеспокоил.
Дрон воспринял это как добрый знак и решил претворить в жизнь вторую часть своего, как ему казалось, гениального плана. Однажды он вместе с караваном местных купцов ушел в Печатники — и больше их никто не видел. Времена и сейчас беспокойные, даже по чистой ветке ходи и успевай оглядываться, а уж про те годы и говорить нечего. Не вернулись, значит, так фишка легла. Сколько народу сгинуло в топке Катаклизма — не сосчитать.
И Дрон сгинул. Зато на Белорусской-радиальной через некоторое время всплыл молодой предприниматель Штык. Документы в порядке, сам при патронах и товаре. Такому везде рады. Начал с торговли, затем встал на ноги и открыл гостиницу. Через некоторое время подмял под себя располагавшуюся по соседству столовую и организовал постоялый двор «Сам зашел». В принципе, жить можно. Вот только в политическую ситуацию никак не мог вникнуть.
Незадолго до появления начинающего негоцианта на станции то ли выборы прошли, то ли переворот какой-то случился. В результате к власти пришли политики, которые заявили, что не указ им Ганза с идеей частной собственности, не авторитет и Красная линия с идеями Маркса — Ленина — Сталина — Зюганова — Москвина. Мы пойдем «третьим путем развития»!
Руководство станции, еще недавно считавшейся придатком Ганзы, вежливо улыбалось послам в черных беретах из Рейха, выслушивало делегации с алыми бантами на груди с Красной линии, дышащих перегаром хлопцев в кубанках с Гуляй-Поля, но вступать в военные и политические союзы неизменно отказывалось. У нас, господа-товарищи, нейтралитет!
И хрен бы с ним, с этим руководством станции. Но реформы, которые оно начало проводить, к экономическому чуду на отдельно взятой станции не привели. Зато расплодилась армия чиновников-бюрократов. А потом появился декрет, который закреплял конкретных чиновников за каждой точкой питания на станции и предписывал хозяевам столовых раз в сутки кормить этих дармоедов бесплатно. Да не абы как, а по усиленной, сталкерской норме! Ну да, в носу весь день ковырять и бумажки с одного места на другое перекладывать — это сколько же сил надо затратить!
Штык стоял у палатки и хозяйским взглядом осматривал свои владения. Если не случится мора, войны или кризиса, можно подумать и о расширении бизнеса. Благо в руководстве есть свой прикормленный человечек. За пригоршню патронов он мать родную продаст, не то, что бумажку с разрешением подпишет.
От этих мыслей Штык даже повеселел и снова замурлыкал: «Будь как дома, путник, я ни в чем не откажу...»
А вот и дармоеды пожаловали. Точно в срок. По ним хоть часы сверяй. Сейчас усядутся и начнут жрать с таким видом, словно делают тебе одолжение. Затем хлебнут браги и начнут себя пяткой в грудь бить, мол, Белорусская — это барьер на пути распространения фашистской заразы во всем метро, что «радиалы» защищают Ганзу от нападений со стороны красноперых. И вот за это неплохо бы соседям подкинуть в знак благодарности Белорусской экономическую помощь. Все же мы форпост, передний край борьбы!..

* * *

Ближе к полуночи на постоялый двор притопали новые постояльцы. Странная троица потребовала палатку в самом дальнем углу территории, отведенной под гостиницу. Все трое были облачены в новенький камуфляж, но сидел он на них как-то неуклюже, топорщился, словно это были не люди, а манекены. Лица скрыты за респираторами и дымчатыми панорамными очками. На руках — тактические перчатки. Бал-маскарад и день открытых дверей в дурдоме в одном флаконе.
Штык, напевая «Будь как дома, путник», отвел гостей в одну из палаток. Не без гордости зажег свет: не какую-нибудь нищебродскую карбидку или керосинку, а настоящую электрическую лампочку, висевшую под потолком палатки в зеленом абажуре. «Сам зашел» — настоящий отель четыре звезды!
Один из постояльцев снял свой рюкзак, поставил его на стол и неловкими, какими-то ватными движениями принялся развязывать тесемки. Наконец справился, отступил на шаг назад и указал на рюкзак Штыку:
—   Плата.
Хозяин постоялого двора подошел к рюкзаку, заглянул внутрь и обомлел. Тот доверху был набит автоматными патронами, в рожках и россыпью.
Штык, сглотнув слюну, с трудом отвел глаза от такого богатства. Стараясь выглядеть спокойным, сказал:
—   С одного человека в день пять патронов. Ужин за отдельную плату. Кипяток бесплатно.
Троица закивала головами, словно китайские болванчики, а владелец рюкзака вновь произнес:
—   Плата.
Штык отсчитал пятнадцать патронов, положил на стол, объяснил:
—   За постой.
Потом еще девять:
—   Ужин.
Ночные гости снова закивали.
Хозяин гостиницы сгреб со стола патроны, стал рассовывать их по карманам. Один выскользнул из рук и упал под стол. Штык нагнулся и подобрал патрон с пола. Когда разгибался, взгляд его упал на обувь одного из постояльцев. Новенькие «берцы» со шнуровкой и толстой подошвой — мечта многих обитателей метро. Вот только левый ботинок был одет на правую ногу, а правый — на левую.
Штык засунул патрон в карман, растянул губы в неискренней улыбке:
—   Сейчас ужин принесу. И чай.
Молчаливые кивки.
Странные постояльцы.
С тех пор как Штык подался к «радиалам» и обзавелся своим бизнесом, в номерах какой только народец не останавливался. Были тут и беженцы, спасавшиеся от мора, войн или нашествий мутантов. Частыми гостями были сталкеры, отдыхающие душой и телом с местными красотками после вылазок на поверхность. Изредка на ночлег останавливались молчаливые зомби-хантеры, от одного взгляда на которых хотелось забиться в самый дальний угол станции и не высовываться оттуда до утра. Новые же постояльцы не поддавались ни одной классификации.
В столовой было пусто. Глеб с Данькой ушли выносить помои, Оксанка драила полы. Поэтому Штык лично понес постояльцам чайник, тарелки с кашей, лепешки, три крысиные тушки на шампурах.
—   Ужин, — поставил он поднос на стол.
И вновь молчаливые кивки.
Хозяин постоялого двора помолчал, что-то хотел сказать, но передумал и вышел. Уже почти дойдя до своей палатки, Штык вспомнил, что забыл связку ключей на столе у новых постояльцев. Пришлось возвращаться назад.
Отвернув клапан палатки, он нарочито беззаботным голосом произнес:
—   Извините, гости дорогие, я тут у вас...
Окончание фразы повисло в воздухе. Камуфляж, ботинки, очки валялись на полу, а на двух кроватях в тусклом свете лампы колыхалась розоватая слизь.
Штык явственно чувствовал, как на голове зашевелились волосы. Лизуны! В метро любой ребенок знал об этих туннельных тварях. В ротовой полости у них имелся иссиня-черный мясистый язык, которым они намертво приклеивались к жертве и постепенно вытягивали из организма всю жидкость. За этот язык обитатели метро и прозвали их лизунами. После встречи с ними от человека обычно оставались одни воспоминания... Но как лизуны научились принимать облик людей и даже имитировать человеческий голос?
Из оцепенения хозяина постоялого двора вывел сильный удар в спину. Штык не удержался на ногах и упал на колени. Обернулся.
Третий лизун, еще одетый в камуфляж, возвышался над ним:
—   Надо стучаться. Плохо не стучаться. — Неловким движением он стянул респиратор и панорамную маску. — Здравствуй, вкусный ужин. Кипяток бесплатно.

* * *

Штык, оглядываясь, подошел к Оксанке.
—   Как дела? — спросил он.
Девушка пожала плечами:
—   Все тихо. Скоро смена заканчивается.
—   Вот что, — начал Штык, стараясь не смотреть ей в глаза, — в семнадцатый номер новые постояльцы заселились, надо бы им жрачку отнести. Прямо сейчас.
—   Хорошо, — кивнула девушка, — сделаем.
—   Вот и отлично, — натужно улыбнулся Штык, — а я тебе помогу. Еды заказали гору — наверное, долго были в пути.
Когда Штык зашел в палатку, все уже закончилось. Оксанкины вещи были разбросаны по полу, лизуны сыто урчали.
—   «Будь как дома, путник, я ни в чем не откажу», — натужно просипел один из них и похлопал отростком Штыка по щеке. На лице хозяина гостиницы осталась противная клейкая слизь, но он не рискнул ее вытереть — вдруг это взбесит лизунов? И как только эти твари научились принимать облик людей и даже имитировать человеческий голос?
—   Завтра ждать новый ужин. Приводить ужин — оставаться жить. Ты понял?
—   Я понял, — одними губами прошептал Штык.
—   На выход, — приказал лизун, который был в этой троице главным.

* * *

...Он рискнул зайти в палатку лишь минут через двадцать. Лизуны уже почти закончили свою трапезу и теперь колыхались на гранитном полу, втягивая остатки вечернего гостя. Возле стола лежали вещи, которые лизуны вытряхнули из карманов очередной жертвы. С десяток автоматных патронов россыпью, два полных рожка, самодельный портсигар с сигаретами, нож, фонарик, огрызок простого карандаша, апрельский номер «Вестника Коммунистической партии Метро» с передовицей «Товарищ Москвин призывает не поддаваться на провокации» и моток веревки. И старенький «калаш».
Один из лизунов сытно рыгнул и отполз к кровати в дальний угол палатки.
—   «Будь как дома, путник, я ни в чем не откажу», — снова хрип главного лизуна, снова противное похлопывание по щеке. — Завтра приводить ужин — оставаться жить. На выход.
Штык натянуто улыбнулся и вышел.
Уже месяц как он поставлял этим постояльцам ужин. В основном — одиноких путников, что транзитом следовали через Белорусскую. Пропали — и ладно. Кто их будет искать? С Оксанкой тоже все гладко прошло. Вещички из ее палатки он забрал, а всем сказал, что нашла девка себе хахаля, уволилась и укатила с ним на Крестьянскую Заставу.
Штык добрел до столовой, взял миску с кашей, уселся в дальнем углу.
—   «Будь как дома, путник, я ни в чем не откажу, я ни в чем не откажу», — пропел кто-то у него над головой и хлопнул по плечу.
Хозяин постоялого двора от неожиданности вздрогнул и выронил ложку. Поднял голову. Перед ним с глуповатой ухмылкой на пьяной лоснящейся роже стоял Гонза. В руках две кружки с брагой.
—   Штык, ты чего такой нервный? У тебя такой вид, будто стаю церберов увидел.
—   Задумался.
—   Не надо думать. Давай лучше выпьем за процветание Белорусской.
Штык влил в себя содержимое кружки, поморщился. Легче не стало.
—   Да что с тобой, друган? — не отставал Гонза. — Какой-то молчаливый стал, задумчивый. Давай лучше твою любимую споем.
И сам тут же затянул:
—   «Будь как дома, путник, я ни в чем не откажу, я ни в чем не откажу. Множество историй, коль желаешь, расскажу, коль желаешь, расскажу!»
Штык внимательно посмотрел на торговца. Неужели эта гнида купеческая что-то пронюхала про постояльцев?
—   Чего не поешь? — удивился Гонза. — Пой! Пой свою любимую!
—   Была любимая, да вся вышла, — зло отрезал Штык.
Подумав, сказал:
—   Слушай, Гонзик, ты ведь дурью приторговываешь?
—   Ну, — пьяно икнув, кивнул купчина.
—   Хочешь, мил человек, тебя с нужными людьми сведу? Но только прямо сейчас. Они у меня на постоялом дворе.
—   Давай, — ухмыльнулся Гонза.
—   Пошли, — Штык решительно поднялся из-за стола.
Торговец тоже встал, шатающейся походкой пошел из столовой и снова загорланил:
—   Будь как дома, путник, я ни в чем не откажу, я ни в чем не откажу!
Завтра наступит новый день, а это значит, что снова придется выходить на поиски свежего мяса для лизунов. Но зачем поиски откладывать на завтра, если можно сделать это сегодня?
Да, Гонза, не ту песню ты выбрал. Ой, не ту!

Анна Калинкина
ВЕДЬМА С ВАГАНЬКОВСКОГО ХОЛМА

Этого низенького усатого сталкера Максим раньше никогда на Кропоткинской не видел. И не похоже было, что он вообще с Красной линии. Впрочем, сталкеров везде пропускают — таков уговор между державами. Незнакомец мог явиться сюда и с Ганзы, и из Полиса, даже из Четвертого Рейха.
Дело шло к вечеру — хотя здесь, в метро, время суток определялось только по интенсивности освещения. Несколько человек сидели у костра и слушали байки. Но все уже было старое, известное, и Максим со скукой оглядывал станцию. Десятигранные, расширяющиеся кверху сероватые колонны, закопченный белый потолок. Ему рассказывали, что Кропоткинская была построена по образцу какого-то египетского святилища, и колонны сделаны в форме цветка — он забыл, какого именно. Теперь в огромном, отделанном сероватым мрамором зале стояли унылыми рядами однотипные палатки. Яркими пятнами выделялись здесь и там красные знамена. «Вот тоска-то, — подумал Максим. — Хоть бы на вылазку сходить». Но это было делом небезопасным — прямо напротив выхода с Кропоткинской возвышался Храм. На его куполе свили гнездо вичухи и по ночам возились там, кричали и хлопали огромными крыльями, наводя ужас на всю округу.
И  все же сталкеры ухитрялись, рискуя жизнью, выбираться наверх в поисках добычи. Максим уже несколько раз бывал на поверхности с наставником. Совсем недавно ему, наконец, дали добро на самостоятельный выход, но удобного случая никак не представлялось. Из немногих магазинов поблизости давно было вынесено все годное, а обходить наобум покинутые квартиры было делом неверным и рискованным.
—   А слыхали, как сталкер на вичухе летал? — поинтересовался тем временем кто-то.
—   Да сто раз уже, — отмахнулся Максим.
Про покойницу в белом изодранном платье, которая приходит в полнолуние с моста, что за Храмом, и стучится в герму, пытаясь найти жениха-изменника, все тоже слышали неоднократно. Сидевший рядом с Максимом Валерка пренебрежительно скривился. Парень неприязненно покосился на него. Не так давно они здорово поругались — Валерка обозвал пассию Максима Машу тупой толстухой. Тот вскипел, набросился на приятеля с кулаками, и несколько мужиков с трудом их растащили. Валерка потом покаялся, но, как чудилось Максиму — не от чистого сердца. Поэтому отношения у них оставались натянутыми.
Максим вдруг поймал пристальный взгляд усатого незнакомца.
—   Вижу я — вы ребята не промах, — негромко сказал тот, косясь то на Максима, то на Валерку. — Не хотите со мной на вылазку этой ночью отправиться?
—   А куда тут идти? — пожал плечами Максим. — У метро уже все полезное разобрали, да и не так уж много магазинов тут было. Центр, куда ни чихнешь — одни конторы да музеи, — повторил он любимое высказывание Петровича. — Да еще с Парка культуры конкуренты все окрестности облазили.
—   Знаю я один магазинчик продуктовый, в переулке рядом с Волхонкой, — загадочно понизив голос, проговорил усатый. — Да, кстати, раз уж разговор начался, не мешало бы и познакомиться.
—   Я — Максим, это — Валера, — нехотя буркнул парень, выжидающе глядя на гостя. — А магазин тот, небось, давно разграбили.
—   Тимофей, — представился тот. — Так вот, сто пудов, что там есть, чем поживиться.
—   И где же он? — заинтересовался Максим.
—   А вот если мимо музея идти, на другой стороне переулочек будет к набережной спускаться. Там и магазин.
—   Так это что ж, у самого Кремля? — округлил глаза Валерка. — Ну уж нет, дураков нету, мне жизнь еще не надоела.
—   Погоди, — остановил его Максим. — А почему думаешь, что не разграбили его?
—   Потому что не знает о нем никто. Я сам на него недавно наткнулся случайно. Конечно, Кремль там совсем рядом. Но ведь главное — на красные звезды не смотреть, взять, что надо, и назад.
—   Что-то подозрительно, — Максим задумчиво сдвинул брови. — На фига мы тебе сдались тогда? Сам бы таскал оттуда потихоньку.
—   Группой-то сподручней идти — если один на звезды засмотрится, так напарники остановят.
—   Верно, — признал Максим. — И все же подумать надо как следует.
—   Да на что они тебе сдались? — бросил один из сидящих рядом мужиков, повернувшись к Тимофею. — Они на поверхности без наставника-то ни разу и не были.
—   Ничего, — протянул тот, — я вижу, они — ребята бравые. А поверхность я знаю отлично.
Сидевший неподалеку Петрович нахмурился:
—   Опасное дело затеваете, ребятушки. Не советую.
—   Почему? — спросил Максим. — Из-за кремлевских звезд?
—   Не только, — веско сказал Петрович. — Неужто никогда не слыхали о ведьме с Ваганьковского холма?
—   Нет, никогда.
—   Ну, тогда знайте — у того холма долгая история. Говорят, в старину было там древнее капище, где жертвы приносили языческим богам. И жила там ведьма, а звали ее Элина.
—   Гречанка, что ли? — блеснул эрудицией один из стариков. — Помню, в прежней жизни кино было о какой-то гречанке-долгожительнице, ее так же вроде звали.
—   Может, Алёна? — усомнился другой.
—   Будете перебивать — рассказывать не стану, — обиделся Петрович. Еле уговорили его, и он продолжал:
—   Потом появилось в том месте село Ваганьково. Начали храмы возводить один за другим — словно чуяли люди, что нужна этому месту защита от недобрых сил. Ведь вскоре здесь, близ Кремля, появились тайные подземелья, застенки пыточные. Там и было ведьме раздолье — любила она слезы, страдания и кровь. Подземелья те уже незадолго до Катастрофы начали было раскапывать, нашли под Домом Пашкова широченный колодец белокаменный, уходящий вглубь неизвестно куда, а от него ходы подземные в разные стороны. Эх, красив был Дом Пашкова, но словно кто проклял его — до Катастрофы уже не раз доводилось ему стоять в запустении, но каждый раз восстанавливали. А теперь он вновь лежит в руинах — уже навсегда.
—   А с колодцем-то что? — перебил Валерка.
—   Засыпали тот колодец, не стали дальше рыть — думаю, и тут не обошлось без Элины. Отпугнула она копателей, не хотела, чтобы без приглашения в ее владения приходили. Пока стоял рядом хоть один храм, была на нее управа, а когда приключилась Катастрофа, и последний храм пришел в запустение, ведьма совсем разошлась. Принялась еще усерднее людей в подземелья заманивать. Говорят, шталкеры из Рейха пропадали в этих местах нередко.
—   Их там снайпер отстреливает, — возразил кто-то. — И правильно, нечего им на территорию Полиса соваться.
—   Может, и снайпер, но думаю, без ведьмы тут тоже не обходится. Она фашистов терпеть не может, хотя, в принципе, кем угодно закусить готова.
—   А ты-то откуда знаешь?
—   Да мне знакомый один рассказывал, Игорь. Даже шрам показывал, что остался у него на память от ведьмы. Ему удалось живым от нее уйти — видно, слово заветное знал.
—   Так он что, фашист, Игорь твой? — с подозрением уставился Максим на рассказчика.
—   С чего ты взял? — обиделся Петрович. — Врач он.
—   А радиация ведьму не берет?
—   А что ей от радиации сделается? Это ж нежить, нечистая сила.
—   Так Пашков дом же рядом с Великой Библиотекой. Его, небось, библиотекари стерегут...
—   Дык это нам нужно их бояться, а ведьма-то с ними отлично ладит. Все про них знает, и про биомассу кремлевскую тоже. Даже про черных знает. Древняя это ведьма, и спастись от нее трудно. Тем более, подручных у нее много, которые обычно в виде кошек являются. Не зря еще до Катастрофы предупреждали знающие люди — не кормите голубей и кошек возле Великой Библиотеки. Но не слушали их тогда, а напрасно.
—   Ну и глупости, — заворчал Тимофей и даже зашипел от злости, встопорщив усы.
—   Вовсе не глупости, — возразил Петрович. — Нужно ребятам на всякий случай знать ее повадки, чтоб хоть как-то защититься. Элина может обернуться кем угодно, потому надо всю свою одежду, даже нижнюю, осматривать внимательно, когда сверху приходите. Может комаром обернуться — и не заметите ее. А если она крови чьей-то отведала хоть капельку — считай, все, пропал человек. Достанет, изведет. Умеет Элина глаза отводить, может прикинуться мужчиной, девушкой, ребенком... Правда, знающие люди говорят, что и тогда можно спастись — если заговорит с тобой, хоть в каком обличье, не отвечать ей ни за что, словно не видишь ее.
—   А может она в вошь превратиться? — задумчиво спросил Валерка, почесывая зудящую красную точку на коже чуть выше поясницы, появившуюся вскоре после прошлого выхода на поверхность.
—   Не знаю, — с сомнением протянул Петрович.
Тимофей выжидательно смотрел на Максима. Тот колебался. Его смущали даже не байки про ведьму, а вичухи на куполе Храма и другие опасности, подстерегающие наверху. Но в конце концов жажда приключений одержала верх. К тому же Тимофей поклялся, что бывал уже на поверхности не раз и места эти знает хорошо.
Валерка, правда, что-то неуверенно пытался возразить, но Максим высмеял его, и в конце концов друг нехотя согласился идти с ними.
—   Вот и славно, — промурлыкал Тимофей и блаженно потянулся, щуря на огонь желтые глаза. — Собирайтесь, да и пойдем, уже дело к ночи.
Открылись гермоворота, и сталкеры, поднявшись по ступеням, оказались наверху. Максим тут же поглядел напротив — туда, где возвышались белые стены храма. Кажется, вичухи сидели в гнезде, однако беспокойства не проявляли. Осторожно, стараясь держаться под защитой стен, троица двинулась по Волхонке, обходя ржавые остовы машин, перешагивая через стволы деревьев — и откуда только они взялись в таком количестве, бульвар-то остался позади?
С левой стороны, возле полуразрушенной автозаправки, раздался шорох в кустах. Максим схватился за автомат, но шум быстро стих. Справа, со стороны реки, послышался громкий плеск, затем жалобный вой, внезапно оборвавшийся. Кажется, там кого-то съели. Максим порадовался, что реку отсюда не видно — впрочем, доносившиеся оттуда звуки не давали забыть, что она совсем рядом.
Слева показались разлапистые деревья перед входом в музей, колонны которого смутно белели в темноте. Чьи-то красные глаза сверкали из-под нижних веток. Но звери лишь следили за сталкерами, не решаясь напасть. По правую руку потянулись невысокие домики-шкатулочки с вывесками, прочесть которые было уже затруднительно.
Так близко к Кремлю Максиму еще не случалось подходить, и он напрягся, стараясь ни в коем случае не поднимать глаза, не глядеть вперед, в просвет между домами впереди. Но вот они свернули вправо, в переулок, и Максим вздохнул облегченно. Фонарик осветил вывеску «Продукты», и радость охватила парня — не соврал усатый! Про ведьму он к тому времени и думать забыл.
Максим с Валеркой шагнули вслед за Тимофеем внутрь. Там все было разбросано в ужасном беспорядке, словно в магазине происходило сражение. Парни принялись набивать рюкзаки всякой всячиной. Много всего здесь было, глаза так и разбегались — и пачки чая, настоящее сокровище, и какие-то жестяные банки, и коробки в блестящих обертках, совсем не пострадавшие от сырости. Столько добра! Максим уже представлял, как они принесут все это на станцию, и какими глазами будет смотреть на него Машка.
С набитыми рюкзаками они с Валеркой вышли на улицу, и тут Максим заметил, что Тимофей куда-то делся. Они пару раз позвали — впрочем, не слишком громко, чтобы не привлечь нежелательного внимания, — а потом Максим решил, что взрослый мужик сумеет сам за себя постоять, да и не искать же его теперь по всей округе. А обратно на Кропоткинскую они и без усатого доберутся, он свое дело сделал.
Но едва они успели сделать несколько шагов, как заметили движение. Максим вскинул автомат.
—   Не стреляй! — крикнул Валерка. — Это ребенок.
Перед ними стояла совсем маленькая девочка в лохмотьях и указывала ручонкой в ближайший подвал.
—   Папа. Там папа.
—   Максим, подожди, я сейчас, — Валерка быстро скинул рюкзак и шагнул в темный провал вслед за малышкой.
—   Стой, куда ты? — растерянно окликнул друга Максим. Но тут неведомо откуда взявшийся здоровый черный кот кинулся на него, и следующие несколько секунд парень, как мог, от него отбивался. Потом вдруг исчезли все — Максим с изумлением оглядывался по сторонам. Ни друга, ни замухрышки в лохмотьях, ни даже кота.
—   Валера! — заорал Максим в черный провал. Но ответа не было. Парень стоял в нерешительности. И вдруг ему ясно послышался звук, от которого он похолодел — зловещее старушечье хихиканье.
Максим в ужасе кинулся бежать. Ноги сами донесли его до Кропоткинской — правда, несколько раз он спотыкался и падал. Ему казалось, что за ним кто-то гонится, но оглядываясь, он никого не замечал.
На станции к рассказу парня отнеслись с большим сомнением. Почему-то никто не помнил усатого сталкера, с которым они уходили. А Максим так и не смог внятно объяснить, куда делся Валерка. Но на Красной линии — люди серьезные, проверенные. И сказками про нечистую силу их не обманешь — они и не такое слыхали. Нашлись, как назло, свидетели его недавней ссоры с Валеркой. Максим пытался возражать, что ссора-то была пустячная, и вообще, они потом помирились. Но факты были против него, и приговор был коротким и категоричным — дать пистолет с одним патроном и вывести на поверхность в драной «химзе» и старом противогазе. И парень, проклиная свою судьбу, поплелся, куда глаза глядят, вспоминая бледное лицо и полные ужаса глаза Маши. Тут-то и сообразил он, что кинули их с Валеркой, как лохов последних, что не зря сладко мурлыкавший незнакомец выбрал их, молодых и доверчивых. Ведь у костра бывалые мужики сидели — но злодей их не позвал с собой, знал, что не купятся. А теперь уж не поправить ничего, и Валерку не вернуть.
У Максима оставался единственный шанс — попробовать добраться до Полиса. И он тихонько побрел темными переулками в сторону Боровицкой, вздрагивая от каждого звука. Ночью хищники выходят на охоту, а с одним патроном много не навоюешь. Спастись он почти не надеялся.
Свернув в очередной раз за угол, парень огляделся — и увидел лежащие на земле белые колонны. Так вот куда привела его тропинка — как раз к руинам Дома Пашкова, к самому логову ведьмы, если верить Петровичу. Где-то тут, наверное, вход в тот колодец белокаменный. Случайность ли?..
—   Стой, кто идет! — раздался грубый оклик.
Максим увидел массивную фигуру в «химзе» и в противогазе. «Может прикинуться мужчиной, женщиной, ребенком», — вспомнилось ему. Мысль про пистолет мелькнула и исчезла — разве оружие тут поможет?
—   Ну, здравствуй, бабушка, показывай подземелья свои, — обреченно проговорил парень. Голова у него закружилась, и Максим тихо опустился на растрескавшийся асфальт.
—   Что это с ним? — сталкер Полиса удивленно повернулся к напарнику. — Крыша поехала, что ли?
—   Молод ты еще. Многого не знаешь, — тихо отозвался тот из-под маски, глядя на бесчувственное тело. — Здесь, возле Великой Библиотеки, в полнолуние еще и не такое бывает...

Михаил Табун
АТАКА БЛОКПОСТА

(басня) 

Блокпост был ровно в полночь атакован
Мутантов доброй сворой в десять рыл.
Гостей незваных поумерил пыл
Станковый пулемет. И право слово,
На станции встречали как героев
Отважных и бестрепетных солдат.
Средь прочих выделялись двое:
Один молчал, приему был не рад;
Другой, напротив, хохотал, хвалился,
Мол, дескать, всех мутантов он убил.
Народ внимал речам и лишь дивился
Той храбрости, что парень проявил.
На станции его в лицо все знали.
Он был лгуном, каких не видел свет.
Врун так обрисовал борьбы детали,
Так дерзко на вопрос давал ответ,
Что, не переставая восхищаться,
Зеваки свято верили: «Сейчас
Он правду говорит и, может статься,
Пристойно, без существенных прикрас».
Друзья, что с ним в дозоре воевали,
Молчали до тех пор, пока кретин
Не заявил: «Мне все в бою мешали!
По сути, я бы справился один...»
Вруна сбив с ног в мгновение ока,
Бойцы скрутили и уволокли.
Зеваки по своим делам пошли,
Которых, вероятно, «было много».
К полудню каждый житель точно знал,
Что врун как жил вруном, так и помрет;
Спас станцию не он, а пулемет
Да паренек, что из него стрелял.
Им тот боец на деле оказался,
Что был не рад приему поутру.
Почет, что храбрецу не по нутру,
Обманщику, как водится, достался.
Насчет последнего добавлю, что бойцам
Во время схватки на глаза он не попался.
Всю стычку от начала до конца
Врунишка средь мешков с песком скрывался.

* * *

Кто с совестью и честью не знаком,
Кто воевать горазд лишь языком,
Да на словах неистовый боец,
В людских глазах герой на миг, навеки — лжец!

Сергей Шивков
СКАЗОЧНИК

1

Тысячу раз был прав старик Платон: положение человека в этом мире весьма и весьма неустойчиво. Сегодня ты богат и господин, а завтра — нищ и раб. А уж после Катастрофы все так быстро меняется, что и говорить нечего...
Еще вчера в «Бездне», — заметьте, одной из не самой дешевой ресторации на Кольцевой линии, — мы снимали стресс горячительными напитками, отмечая окончание успешной операции. А сегодня я уже трясусь в вагонетке мотопоезда. На красивом языке журналистики это называется «письмо позвало в дорогу», что в переводе с русского на русский означает «в деревню, к тетке, в глушь, в Саратов». И ладно бы в Саратов, а то ведь выпала мне судьбинушка отправиться на Кропоткинскую.

* * *

—   Здорово, хлопцы! — фальшиво бодрым голосом приветствовал нас товарищ Новиков, отодвигая полог палатки.
Герыч, увидев одного из членов Политбюро Коммунистической Партии Московского Метрополитена имени В.И. Ленина, входящего вот так запросто и без церемоний, от удивления чуть не упал с ящика, на котором сидел и чистил свой автомат. Наверное, если бы сейчас к нам в палатку вползла копчуха и исполнила на столе танец живота, он и то удивился бы меньше. Если небожитель спустился со своего коммунистического Олимпа и снизошел до простых смертных — спокойная жизнь помахала вам ручкой.
—   Здравствуйте, Владимир Николаевич, — ответил за всех Кот, командир нашей группы. — Вы по делу или просто послеобеденный променад совершаете?
—   Дело у меня к вам, мужики, — вздохнул Новиков, демонстрируя нам свой профиль с хищным орлиным носом и мужественным подбородком (точь-в-точь как на портретах, утвержденных специальной партийной комиссией).
—   Да вы присаживайтесь, товарищ подполковник, — спохватился Челим, подвигая Новикову табурет.
—   Спасибо, — скривился тот, словно от зубной боли, — но сидеть некогда. Время, как говорится, деньги. У меня к вам просьба. Надо сегодня проводить одного человечка по вашей тропке на Кропоткинскую. Там передадите его с рук на руки и — до дома, до хаты.
—   Сегодня? — уточнил Кот.
—   Сегодня вечером. Дело срочное и безотлагательное. Речь идет о жизни и смерти дела революции.
Кот молча посмотрел на нас.
Герыч, усмехнувшись, произнес:
—   Любой младенец знает, что в районе Тверской и Леонтьевского переулка завелось что-то не очень хорошее. И настолько не очень, что караванщики теперь предпочитают либо круг по Кольцевой делать, либо отдавать ненасытным таможенникам на кордоне наших заклятых друзей пятнадцать процентов от стоимости своего товара, лишь бы только по этому квадрату не топать!
Зулус, тихо лежавший до этого на койке с детективом в руках, вставил свои пять копеек:
—   В этом месяце четыре разведгруппы посылали — три не вернулись, а ушедшие четыре дня назад рейдеры приползли — с мозгами набекрень. До сих пор овощами валяются. Хорошо, что хоть назад дорогу нашли. Хотя, если рассудить, хорошего мало. Теперь лежат в больничке, мычат что-то о своем, о женском, да слюни пускают.
—   Да знаю я все, знаю! — рубанул в сердцах рукой воздух Новиков. —  Но поступил приказ сверху.
Кот посмотрел на меня:
—   Журналист, твое мнение?
Я неопределенно пожал плечами. Потом, подумав, сказал:
—   Товарищ Новиков, до нас дошли слухи, что в следующем месяце на Театральной для семейных новый жилой блок достроят. А у нас отважный сталкер и герой Красной линии товарищ Кот надумал жениться. Генеральный секретарь коммунистической партии товарищ Горбачев Эм Эс грозился к двухтысячному году каждую советскую семью обеспечить жильем. Вот мы тут и подумали: мы до Кропоткинской, а вы нашему командиру — хату на Театральной.
—   На Театральной? — растерянно переспросил Новиков. — Но там квартиры строятся в основном для старшего комсостава...
—   А товарищ Кот у нас и есть комсостав, — заявил Герыч, — слуга царю, в смысле товарищу Москвину, отец солдатам.
—   Вы не красные бойцы, а банда гнусных шантажистов, — пытался воззвать нас к совести подполковник. — Где это видано, чтобы за один рейд выдавали жилье улучшенной планировки на Театральной?
—   Учитывая сложившиеся обстоятельства, товарищ подполковник, цена самая адекватная, — нагло улыбнулся Зулус Новикову.
Член Политбюро поник своим мужественным профилем, затем как-то уж совсем несолидно шмыгнул носом и махнул рукой:
—   Ладно, черт с вами, договорились.
—   Вот и отлично, — улыбнулся Кот.
Он блаженно закатил глаза и за десять секунд мысленно успел пожениться с пухленькой нормировщицей Таней, провести медовый месяц в комфортабельной квартире и настрогать троих детишек, все масть в масть, вылитая мамка — белобрысенькие и с ямочкой на подбородке. А еще промелькнула перед глазами отважного сталкера долгая и счастливая старость в мире победившего на отдельно взятой ветке коммунизма (в точном соответствии с мудрыми идеями товарища Москвина и решениями пятого съезда партии).
—   Мы рискнем, — важно произнес Герыч. — И где этот неизвестный мистер «Хэ», которого мы должны сопроводить?
Подполковник, обернувшись, крикнул:
—   Бубнов, заводи гостя!
Мистером «Икс» оказался плюгавый мужичонка с обширной лысиной, заметным брюшком, бегающими маслянистыми глазками, и с бледной от безвылазного сидения под землей мордочкой.
—   Добрый вечер, товарищи красные сталкеры, — заискивающе улыбнулся вошедший.
Протягивая каждому для рукопожатия свою мягкую ладошку-котлетку, представлялся:
—   Мельников. Приятно познакомиться. Мельников Вениамин Валентинович.
Навязанный нам гость старался выглядеть бывалым и тертым калачом. Если верить его россказням, то на своем веку перевидал он всякого и чуть ли не в обнимку с шерстунами разгуливал не то что в Большом метро, но и по заброшенным станциям-призракам. Но мы сразу поняли, что перед нами обычный пиджак, который жизни не видел, в танке не горел и на снег не пысал. Поэтому между собой мы сразу окрестили его Сказочником.
Новиков, заметно повеселевший от того, что ему удалось уговорить нас, удовлетворенно потер руки и произнес:
—   Ну что, мужики, сходим на склады, потрясем нашего завхоза на предмет амуниции и сухих пайков?
—   Отчего ж не сходить, — улыбнулся Кот. — Растрясти закрома родины-мачехи — это мы всегда двумя руками только «за».

* * *

Долгие проводы — горькие слезы.
Подполковник, боявшийся, что мы вдруг передумаем и откажемся сопровождать Сказочника, молча и безропотно терпел разграбление складов дикой безжалостной ордой варваров в нашем лице. Лишь только завхоз Степаныч, которого все за любовь к зеленому змию называли Стаканыч, жалобно поскуливал в углу, пока мы начали выносить «химзу», сухпай и цинки с патронами.
Выяснилось, что из вещей у Вени был лишь рюкзак, в котором обретались небольшой прямоугольный контейнер из черного пластика, бумажная папка и оранжевого цвета костюм химзащиты с противогазом.
Противогаз мы оставили, а вот яркую «химзу» мы деликатно, но настойчиво попросили заменить на что-то менее броское. Двойной демрон — это, конечно, очень круто. Но если Венечка всплывет на поверхность таким вот бойким жизнерадостным апельсином, жить нашей группе останется недолго.
Несмотря на бурные возражения Сказочника, мы набили его рюкзак патронами. Выбирая оружие, он остановился на «сучке» — «АКС-74У».
—   Отличный выбор, товарищ Мельников, — Новиков подлизывался к нему по полной программе. — Этот представитель семейства малокалиберных «Калашниковых» впервые поступил на вооружение советской «десантуры» в далеком уже семьдесят девятом году. Укороченный по сравнению с АКМ в два раза ствол резко снижал начальную скорость пули и, отсюда, прицельную дальность ведения огня. Зато невысокую кучность компенсирует возросшая боевая скорострельность — до семисот выстрелов в минуту.
—   Да? — зарделся польщенный Мельников. — Спасибо за познавательную лекцию.
Мы, конечно, не думали, что Сказочник будет героически сражаться с мутантами на поверхности, смертельно разя врага в различные жизненно важные органы. Но иметь еще один ствол, пусть и в кривых ручках Вениамина Валентиновича, было совсем не лишним. Лишь бы только с испугу нас не пострелял...
Затем нас ждал еще один сюрприз: нашу группу загрузили вместе с вещами и примкнувшим к нам товарищем Новиковым в дрезину и с базы с комфортом доставили прямиком на Театральную.
Оказавшись на Театральной, Кот воспылал желанием увидеть, как идет завершение строительства его уютного семейного гнездышка. Но тут товарищ Новиков уперся рогом и заявил, что времени у нас в обрез. Вот вернетесь — любуйтесь, граждане вымогатели, сколько влезет.
Подполковник, лично проводив нас до гермоворот, обнял на прощание Мельникова, словно тот был по жизни его самый центровой друган. И если бы не противогаз, уже натянутый на рожу Сказочника, думаю, еще бы и в десны его расцеловал.
—   Вениамин Валентинович, рад был познакомиться. Очень рад, — заискивающе лебезил Новиков. — Надеюсь, путешествие пройдет гладко.
—   Что же это за шишка такая на ровном месте, что подпол перед ним хвостом бьет? — задал вполголоса Зулус вопрос, терзавший наши тонкие натуры последние три часа.
—   Товарищи! — начал на посошок пламенную речь член Политбюро. — Партия оказала вам большую честь выполнить ответственное задание, которое может коренным образом повернуть ход истории в столичном метрополитене...
Тут подполковника понесло. Он нес пургу про то, что наш рейд согласован и одобрен лично товарищем Москвиным, генсеком Компартии Метрополитена, что Веня крутой изобретатель, и плоды его научной работы послужат уже в самом ближайшем будущем на благо всего прогрессивного человечества. Ну, конечно, не всего, а так, в пределах Красной линии. После этого нам выдали по свежему номеру «Вестника Коммунистической партии Метро» и кустарно сделанному значку с профилями Ленина, Сталина и Маркса.
—   А красных бантов нет? — с серьезным видом спросил Челим.
—   Извините, товарищи, — развел руками Новиков. — Они могут вас демаскировать на поверхности.
Затем подполковник в двадцатый раз напомнил нам, что мы должны беречь и охранять как зеницу ока светило мировой науки, и лишь только после этого отстал от нас.

* * *

Гермоворота закрылись, отрезая нас, рискнувших выйти и поиграть в рулетку с судьбой, от Новикова, товарища Москвина, белокурой нормировщицы Танечки, Красной линии и горстки счастливчиков, выживших после Катаклизма.
—   Вениамин Валентинович, теперь след в след, от группы ни на шаг и держимся середины улицы. Если я вытянул руку вверх с раскрытой ладонью — остановились, сжал в кулак — бодрой рысью вперед. Все понятно? — провел краткий курс молодого метробойца Кот.
Сказочник молча кивнул.
Зулус, ушедший вперед прощупать местность, минут через пять вернулся.
—   Южнее стая полканов, голов одиннадцать-тринадцать. У девочек и мальчиков разгар брачного периода. Во всем, что движется, самцы видят потенциального противника. Так что, господа путешественники, придется сделать небольшой крюк.
Кот взглянул на свою карту и выдал вводную:
—   Идем через Большую Дмитровскую, затем Столешниковым на Тверскую, а оттуда через Гоголевский бульвар прорываемся до Кропоткинской. И не смотреть, как утро, в смысле, вечер красит нежным цветом стены древнего Кремля. Мозги вам еще понадобятся.
—   А это надежный маршрут? — обеспокоенно спросил Веня.
Всем уже давно было понятно, что все рассказы Мельникова о подвигах в дальних рейдах — брехня от начала и до конца. Сказочник ошалело вертел головой по сторонам. Мертвый город пугал этого брехуна неизвестностью, а силуэты полуразрушенных домов, обступившие нас со всех сторон, давили на Веню, проведшего последние годы своей жизни пусть не в уютном, но достаточно комфортабельном секретном бункере.
—   Надежный маршрут, — успокоил Мельникова Кот. — Надежнее и не придумаешь. Не парадным строем и с песнями пойдем, конечно, а заветными тропками, которые нашей службе безопасности один человечек перед смертью шепнул. Ну, как шепнул. Когда тебе иголки под ногти засовывают, ты соловьем запоешь, лишь бы задницу свою спасти. У того немного не получилось. Даже как-то неловко: человечек умер, а дело его живет. Ладно, потопали.
Группа двинулась в путь. Двинулась, — это громко сказано. Кот шел впереди, прокладывая маршрут и временами сверяясь с картой. Челим с Клешней чуть ли не под белы ручки вели трясущегося Мельникова. Герыч и я прикрывали тыл, а Зулус в роли свободного художника бороздил окрестности на предмет обнаружения потенциального противника.
Первую остановку мы сделали в здании кафе, давно уже приспособленного нами под перевалочный пункт. Сказочник, для которого прогулка по поверхности была сродни подвигу, тяжело дышал, словно только что разгрузил вагон с углем.
—   Как бы ласты не склеил наш дорогой друг, — нахмурился Челим, слушая хрипящие звуки, вырывающиеся из легких Сказочника через фильтр противогаза.
—   Дадим человеку отдышаться, — кивнул Кот. — Привал десять минут.
Но понадобилось все тридцать, прежде чем Мельников пришел в себя и стал хоть немного соображать, кто он и где находится.
Пока Зулус и Герыч нянчились с великовозрастным дитятей, я встал, поправил автомат и сказал Коту:
—   Поднимусь на второй этаж. Посмотрю, вдруг пиво свежее привезли.
Тот только рукой махнул:
—   Только все не выпей, юморист. На нашу долю оставь.
По лестнице, усыпанной штукатуркой и мусором, я поднялся на второй этаж. Прошло уже столько лет после Катастрофы, а здесь до сих пор стояли столики и стулья. На барной стойке, покрытой толстым слоем пыли, выстроились бутылки и стаканы. В углу на стуле сидел бармен, точнее, его мумия с бэйджиком «Анатолий».
Я ему по-приятельски кивнул:
—   Привет, Толян. Как дела?
Но тот проигнорировал мой вопрос, пялясь пустыми глазницами куда-то вдаль.
Ветер через разбитое окно трепал остатки почерневших занавесок и листки пожелтевшего от времени меню, которое в своих цепких пальчиках держал скелет одетого в дорогой костюм мужчины. Череп, отделившийся от позвоночника, совершенно неаппетитно лежал прямо в стоявшей перед ним тарелке.
—   Так до сих пор и не сделал заказ, бедолага? — посочувствовал я ему. — Попробуй плов и шашлычок. Рекомендую. А коньяковский здесь дерьмо, лучше не бери.
Подойдя к окну, я посмотрел на руины мертвого города. Хорошо-то как! Тихо, спокойно, приятное общество вокруг и отличная точка для наблюдения. Но тут мое уединение нарушил Кот.
—   Пассажир оклемался. Через пять минут выступаем, — сообщил он мне, развернулся и начал спускаться вниз.

* * *

—   Герыч, справа!
Звук голоса Зулуса еще не успел затихнуть, а Герыч отработанным до автоматизма движением уже выхватил из притороченных к поясу ножен широкий палаш. Что-то грузное напоролось на смертоносную сталь, протяжно вздохнуло, всхлипнуло и осело. Сталкер повернул голову вправо. На растрескавшемся асфальте в предсмертной агонии билось тело мусорщика.
Племена этих изгоев обычно обитали в подвалах домов. Обходились они без противогазов и респираторов, а «химза» для этих полулюдей была непозволительным предметом роскоши. Тем не менее, они, одетые в грязные лохмотья, каким-то образом умудрялись остаться в живых в этом радиоактивном мире.
Сзади раздалась длинная очередь: Челим срезал сразу пятерых мусорщиков, бежавших к нам наперерез. Клешня вынул из кобуры «пернач» и хладнокровно добил раненых, корчившихся на земле. Когда он менял в пистолете обойму, перед ним внезапно выросла еще одна фигура мусорщика. Это был крупный пожилой мужчина с клочковатой рыжей бородой, длинными сальными волосами и большими карими глазами. Через все его лицо тянулся безобразный шрам. Их взгляды встретились. Они стояли и смотрели друг на друга.
Раздалась короткая очередь. Три пули, выпущенные Котом из «калаша», смертоносными жалами впились в тело мусорщика. Тот схватился руками за грудь, что-то хотел сказать, но из его рта, пузырясь, пошла кровь.
—   Герыч, впредь не зевай, — зло бросил Кот.
—   Да я задумался, на церковь засмотрелся, — буркнул Герыч, кивнув на выступающие слева очертания церкви.
—   Думать на станции будешь!
Герыч тщательно обтер о лохмотья одного из мусорщиков свой палаш, убрал в ножны, поправил рюкзак и двинулся вслед за уходящей группой.

* * *

Второй привал мы сделали на Тверской улице, на первом этаже относительно хорошо сохранившейся многоэтажки. Клешня, забравшись в квартиру через окно, через пару минут высунул голову и просипел в противогаз:
—   Чисто. Добро пожаловать, гости дорогие!
Кряхтя и проклиная товарища Новикова, Клешня с Зулусом подняли Сказочника и затолкали тушку изобретателя в окно. Следом за ним отправились его бесценный рюкзак и автомат. Затем забрались и мы сами.
—   Квартирка так себе, — бухтел Герыч, скептически осматривая двушку. — Кухня тесноватая. Это минус. А вот коридор просторный. И потолки высокие. Это плюс.
—   Ты сюда мутантов в гости на званый ужин собрался пригласить? — хмыкнул Челим.
Отдых отдыхом, но и расслабляться нельзя. Командир со Сказочником и Клешней остались в спальне, я и Зулус облюбовали кухню, одновременно контролируя и входную дверь. Челим с Герычем обживали большую комнату.
Через некоторое время к нам собственной персоной заглянул Челим.
—   Мужики, зацените, — осклабился он, призывно махнув рукой.
Мы зашли в комнату. У окна сидел Герыч и за чем-то внимательно наблюдал.
—   Как там? — тихо спросил Челим.
Герыч, не оборачиваясь, поднял руку, показал большой палец:
—   Наши ведут.
За окном, выходившим на противоположную сторону дома, резвились норги, числом в девять особей. Поджарые сухие фигуры мутантов стремительно перемещались по детской площадке, и при каждом движении у них под кожей перекатывались мышцы прекрасно сложенных атлетов. Длинными передними конечностями мутанты самозабвенно катали оторванную человеческую голову в черном противогазе.
—   Прям финал чемпионата мира по футболу, — прокомментировал Герыч.
Вдруг у нас за спинами раздался вопль. Все резко обернулись. Сказочник, тоже пришедший полюбоваться играми мутантов на свежем воздухе, хотя ему никто пригласительного билета и не давал, с расширенными от ужаса глазами смотрел на улицу и орал. Его вопль заткнул короткий удар Зулуса под дых. Мельников сложился пополам, затем сдернул с головы противогаз и проблевался.
—   Какая тонкая и чувствительная натура, — покачал головой Герыч.
—   Нас засекли, — грустно вздохнул Челим, снимая автомат с предохранителя. — Скажем за это большое спасибо нашему глубокоуважаемому Вениамину Валентиновичу.
—   Спасибо, глубокоуважаемый Вениамин Валентинович, — хором сказали мы и склонились перед изобретателем в шутовском поклоне.
Четыре автоматных глотки выплюнули смертоносный свинец в приближающихся к окну мутантов. Трое норгов рухнули на землю, еще парочка оказалась ранена.
—   Журналист, — скомандовал Кот, — ставишь растяжки на окна и на входную дверь! Все на выход! Матч прерывается по техническим причинам!
—   Произошедшим за пределами нашей страны, — уточнил Челим, выпуская очередь в наседавших мутантов.
Схватив Сказочника под руки, сталкеры поволокли его к входной двери. Оставив «подарки» мутантам, я выскользнул на лестничную площадку. Через некоторое время квартиру сотряс взрыв. Потом еще один.
—   Два — ноль в пользу Журналиста, — заржал Зулус, победно вскидывая кулак.

* * *

От нехорошей квартиры мы бежали резво, готовые открыть шквальный огонь по всему, что рискнет подойти к нам ближе, чем на пять метров.
Особую живописность нашей группе придавал Сказочник, семенивший с непередаваемой грацией беременного гиппопотама. В «химзе», с болтающимся на шее автоматом он представлял собой грозную силу. Кто рискнет вступить в противостояние с таким крутым рейнджером? Поэтому кроме песчанок, шакаливших возле трупа какого-то непонятного зверя, на пути нам никто не встретился. Хотя, может быть, все мутанты сейчас лежали вповалку и дрыгали лапками от смеха, наблюдая за передвижениями Мельникова.
—   Командир, «Северное сияние»! — вдруг заорал Клешня, показывая в сторону одного из домов.
Над крышей дома медленно, словно нехотя, поднимался огромный голубой шар. Все как завороженные смотрели на то, как он постепенно увеличивается в размерах.
Первым опомнился Кот:
—   Все к гимназии! Быстро!
Затравленными зайцами мы заметались между домов, стараясь как можно быстрее покинуть опасную территорию. Даже у Мельникова второе дыхание открылось. Спасая свою драгоценную задницу, изобретатель бежал впереди нас. Очевидно, он уже слышал про такую малоприятную штуку, как «Северное сияние».
Бежали не мы одни. Вокруг происходило что-то невообразимое. Твари всех мастей, почуяв неладное, со всех ног, лап, крыльев и клешней улепетывали подальше от проклятого места. Где-то раздался пронзительный крик мутанта-недоростка, очевидно, потерявшего свою мамашку.
Мы рванули через территорию гимназии. Над входом сиротливо висела табличка: «Гимназ... № 15... Капцовых».
В подвале одного из соседних домов у нас была обустроена лежка.
Тем временем шар из голубого превратился в синий, а затем — в лиловый.
—   Быстрее! — заорал Кот. — Сейчас начнется!
Открыв дверь в подвал, мы первым делом втолкнули туда Сказочника — славу, гордость и главную ударную силу нашего маленького отряда.
И в это время лиловый шар лопнул. Сначала смолкли все звуки — как отрезало, наступила абсолютная тишина, а через мгновение раздался предсмертный вопль, разом вырвавшийся из сотен глоток бегающих, ползающих и летающих тварей, не успевших найти себе безопасное убежище. Крайним у нас бежал Клешня. Немного замешкался, споткнулся. И его тут же накрыло «Северное сияние». Он остановился, внутри черепа у него раздался тихий хлопок, и стекла противогаза изнутри залепило кровавой кашей. Клешня упал.
—   «Двухсотый», — процедил Зулус.
Мы это знали и без него: все живое, попавшее в зону действия «Северного сияния», обречено...

* * *

Переждав выброс и похоронив Клешню, мы двинулись дальше.
Когда с Большой Никитской наш отряд свернул в Большой Кисловский переулок, Герыч остановился, затем присел, вытянул вверх руку с раскрытой ладонью. Стоп!
—   Командир, там «коробочка», — произнес Герыч.
Действительно, возле одного из домов стоял «бэтээр» с крестами на борту.
—   И что тут делают нацики? — удивленно спросил Челим.
—   Что бы они тут ни делали, они нам об этом уже не расскажут, — пробормотал Кот, опуская бинокль.
Подойдя к бронетранспортеру, мы увидели живописную картину. В верхнем люке застряло тело в черной «химзе» с крестами на рукавах и груди. Голова отсутствовала. Видимо, именно этой головой и играли норги на детской площадке. Под днищем БТРа лежали еще пять бездыханных тел.
—   Это не «Северное сияние», — сказал Зулус, разглядывая фашистов. — У всех огнестрелы.
—   И что они тут делали? На пикник приехали? — размышлял Челим.
—   Или ждали кого-то, — задумчиво произнес Кот.
—   Нас ждали. Вернее, нашего дорогого гостя, — убежденно сказал Герыч. — И его бесценные бумаги.
Все разом обернулись и поглядели на Сказочника.
—   Я не хочу к фашистам, — пролепетал тот испуганно.
—   Ладно, нечего нам тут светиться, уходим, — решительно кивнул командир. — Журналист, останься. Как отойдем, пару гранат внутрь «коробочки» кинешь...

* * *

—   Господа, — начал совещание Кот, — думаю, всем ясно, что если нацики начали охоту, то будут обкладывать нас со всех сторон. Поэтому остается лишь путь через Гоголевский бульвар.
Зулус только клацнул зубами от неожиданности, остальные переглянулись. Герыч покачал головой.
Гоголевский бульвар — это район, в котором обитали трупоеды. Сначала, конечно, это были простые люди, которые не успели спрятаться в метро сразу после Катастрофы. Этим ребятам не повезло, и они остались на поверхности. Когда гермоворота закрылись, люди в этом районе сначала обитали по подвалам. Чтобы не допустить проникновения чужаков и зверья, стали строить баррикады. Горы строительного мусора, километры колючей проволоки, частокол из заостренных бревен и железных труб превратил эту территорию в подобие крепости. Со временем она ветшала, а люди деградировали. Одних скосила радиация, кто-то мутировал. Выжившие за короткий срок превратились в трупоедов, теперь лишь отдаленно напоминавших людей. И вот наш боевой командир предлагает по доброй воле заглянуть в этот веселый район и прогуляться во владениях милых нелюдей.
—   Десять минут на проверку оружия, замену фильтров и отдых. Затем выступаем, — подвел итог совещания Кот.

* * *

Перебравшись через завалы, мы вошли в ту часть златоглавой, где уже давно не ступала нога человека. Впрочем, возможно, и ступала, но прогулки эти были недолгими и заканчивались самым печальным образом.
Мы шли по пустынной улице, лишь ветер гонял из стороны в сторону мусор.
—   Всем стоять, — вдруг тихо скомандовал Кот.
Некто с автоматом в руках, в общевойсковом защитном комплекте серебристого цвета и «ГП-7В», противогазе с приспособлением для приема воды из штатной армейской фляги, стоял метрах в ста впереди нас. При этом стекла на противогазе незнакомца были абсолютно черного цвета. Он приветственно вскинул руку.
Кот, не оборачиваясь, бросил нам вполголоса:
—   Молча достаем пять рожков от «калаша» и передаем мне. Без глупостей и резких движений.
Герыч забрал у Сказочника рюкзак, извлек пять магазинов от автомата и протянул командиру.
Кот положил магазины на асфальт. Незнакомец удовлетворенно кивнул.
—   За мной, — скомандовал командир, — башками не крутить, на сталкера не пялиться.
Шли молча. Метров через пятьсот Зулус осторожно спросил:
—   Командир, что это было?
—   Сильвер.
—   Кто такой Сильвер? — встрял Мельников.
—   Лет пятнадцать назад на Павелецкой одного сталкера ложно обвинили и приговорили к смерти. Дали ему автомат, нож, флягу и изгнали за пределы станции. С тех пор ходит его душа по поверхности и помогает рейдерам. Не всем, а только тем, кто делится с ним патронами. Если пожадничал, он тебя пропустит, но в случае опасности на его помощь не надейся.
—   Глупости! — фыркнул Мельников. — Бабушкины сказки! Это противоречит всем законам биологии и физики!
—   Мы только что все видели эту сказку. А наше существование уже давно противоречит всем законам биологии и физики, — жестко сказал Кот. — Ладно, хватит болтать. В путь.

* * *

Гоголевский мы прошли без единого выстрела.
Но когда до Кропоткинской оставалось всего ничего, в районе кафе «Азия» мы попали в клещи. С одной стороны, повылазив изо всех щелей, на нас хлынуло море трупоедов. Соскучились, сволочи, по свежей человечинке! С другой стороны, прижав нас к земле, монотонно забубнил ручной пулемет фашистов.
Спрятавшись в развалинах какого-то здания, мы организовали круговую оборону.
Командир, взглянув на Сказочника, произнес:
—   Валентиныч, давай только без обид. Сам понимаешь, что из тебя солдат, как из дерьма снаряд. Поэтому распределим обязанности. Мы стреляем, а ты набиваешь магазины патронами. Договорились?
—   Договорились, — покладисто кивнул Сказочник.
—   Вот и отлично, — похлопал его по плечу Кот.
Надо отдать должное трупоедам, их гастрономические пристрастия не зависели от политических. Увидев фашистов, часть мутантов бодренько двинулась на позиции нациков. Крики и вопли, временами долетавшие до нас, красноречиво свидетельствовали о том, что острые зубки трупоедов время от времени добирались до глоток славных сынов Четвертого Рейха.

* * *

—   Командир, патроны закончились! — закричал Зулус, отбрасывая в сторону автомат и вынимая из кобуры «Гюрзу».
—   И у меня, — с досадой произнес Герыч.
Кот скомандовал:
—   Забрасываем наступающих гранатами, затем идем на прорыв к Центру Рериха!
—   Смотрите, что это? — вдруг воскликнул Сказочник, показывая рукой на позиции фашистов.
В полный рост с «калашом» в руках там вышагивал Сильвер. Подойдя к позициям фашистов, он обрушил на них шквальный огонь. Нацики открыли ответную пальбу, но пули не причиняли отверженному сталкеру никакого вреда. Борцов за чистоту арийской расы хватило минут на семь, затем они дрогнули и побежали.
—   Теперь веришь в сказки? — усмехнулся Челим, глядя на Мельникова.
Серебряный сталкер, словно почувствовав, что разговор идет о нем, стоял и смотрел на нас темными стеклами противогаза. Затем вскинул приветственно руку с автоматом вверх, развернулся и ушел.
Кот обернулся к нам:
—   Чего расселись? Руки в ноги — и на Волхонку! От Рериха до Кропоткинской не больше двухсот метров! Мельников, не забудь свой рюкзак!

2

—   И тут удача от нас отвернулась. Командира снял снайпер, Челим и Зулус погибли позже, что случилось с Герычем, я не видел. Остались я и Мельников, но он к тому времени был уже тяжело ранен. Изобретатель попросил две гранаты. Я стал пробиваться к Кропоткинской, а он подорвал гранатами себя и свой рюкзак.
—   Это все? — спросил представитель службы безопасности в чине старшего лейтенанта, одетый в новенький камуфляж и фуражку с синим околышем.
—   Нет, — отрицательно помотал я головой, — не все.
—   Что еще?
—   Я четко слышал, что товарищ Мельников за секунду до взрыва крикнул: «Слава Коммунистической партии Метро!».
Энкавэдэшник с досады сплюнул, но затем спохватился и скроил подобие улыбки:
—   Это очень важная информация. Что ж, выздоравливайте. Если понадобитесь, мы вас вызовем.
—   Спасибо, товарищ старший лейтенант, — ответил я и закрыл глаза.

3

Вот и все, товарищи краснопузые. Операция прошла успешно, а вам теперь остается только утереться и забыть о существовании «Образца № 34-б». Спасибо вам за то, что преподнесли его нам на блюдечке с голубой каемочкой. Спасибо за то, что потащили через город Веню Мельникова. За все вам большое человеческое спасибо!
Операция разрабатывалась долго и тщательно, но овчинка стоила выделки. Нет, не все прошло гладко. Трое наших, контролировавших передвижение группы, тоже попали под выброс «Северного сияния», да и с БТРом немного перестарались. Это где такое видано, чтобы Рейх разъезжал по поверхности возле Полиса и Красной линии, словно у себя дома? Да и когда к «коробочке» подошли, кресты были еще совсем свеженькие: пальцем проведи — краска размажется. Но ход, надо признать, получился сильным. Да и с Сильвером этим немного переборщил. Серебряный ОЗК, помощь сталкерам... Как бы энкавэдэшники не начали отправлять туда группы в поисках мифического Сильвера. А там ведь кроме трупоедов никого и нет. Вот такая сказочка получилась для товарища Москвина и его прихвостней. Зовите теперь меня  Сказочником!
После такого замеса Рейх с коммунистами непременно начнут военные действия. А мы словно и не при делах. Что взять с нашей скромной станции? Вот только и контейнер с «Образцом» теперь у нас, и товарищ Мельников на секретной базе заперт. А когда наладим массовое производство этого оружия, то и Красной линии, и Рейху, и Ганзе мало не покажется. Да и зажравшемуся Полису придется потесниться.
Ребят, конечно, жалко. Шли стопудово на убой, сами того не ведая. Да и самому было как-то не очень уютно, когда наш снайпер начал работать по группе. Навсегда врезалось в память, как Челим и Зулус, словив по «маслинке» прямо между глаз, медленно оседают на растрескавшийся асфальт. Крот, получив пулю в затылок, умер моментально, так ничего и не поняв. А удивленные глаза Герыча... Жаль, очень жаль всех вас, братишки. Но это большая игра, здесь не до сантиментов. Воля или смерть!

Ярослав Костин
БОНТИ

Посвящаю любимым родителям и «Крыльям»

—   Ну же, давай! Выходи! — прокричал какой-то молодой рабочий. Было заметно, что он не первый раз смотрит представление, а сегодня привел с собой еще и девушку.
—   Ну-с, посмотрим, — заявил тучный чиновник, усевшись со своей женой на места для ВИП-персон.
—   Где Бонти? Я хочу Бо-онти-и! — заревел чей-то малыш. Мама сунула ему игрушку, но он, обидчиво выпятив губы, кинул ее на пол. Тут же от матери последовал подзатыльник, и ребятенок стал ниже травы и тише воды.
—   БОНТИ! БОНТИ! БОНТИ! — дружно принялась скандировать толпа, устав ждать.
Чтобы перебороть волнение, я тайком высматривал «своих» через дырочку в кулисах. Ага, вот Севка-лавочник, улыбается. Вот Ирка Лодочка, его жена, хлопает и пританцовывает. Гришка Ступень стоит за прожектором. А рядом грозно, сложив пальцы в замок, возвышается Нурлан Исаевич, на плечах которого сидит дочь Наина.
Оторвавшись от наблюдения, я вспомнил свою импровизированную гримерку. Хотя, она такая же импровизированная, как и моя сцена. Пожалуй, труднее всего было сконструировать вот эту простенькую и надежную систему кулис. Но нашлись верные друзья, которые сразу пришли на помощь, и мой маленький Театр ожил. Я — клоун Бонти, ведущий актер, сценарист и постановщик всех номеров. Светка помогала в номерах, с шитьем и проектированием кулис и костюма. Гришка взял на себя все технические проблемы, а Нурлан Исаевич так же, как и сейчас, грозно стоял, сложив пальцы в замок. Шучу, конечно. Он следил за политкорректностью моих сценариев и заведовал связью с общественностью. Партия ведь может и не одобрить! Что, в принципе, вчера и случилось...

* * *

НАРОДНЫЙ КОМИССАРИАТ ОБОРОНЫ КРАСНОЙ ЛИНИИ
УПРАВЛЕНИЕ ВНУТРЕННИХ ДЕЛ СТАНЦИИ
ПЛОЩАДЬ СВЕРДЛОВА

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА
арестованного Ботина Леонида Петровича
от 13 июня 2033 года.
Допрос начат в 20-00
Окончен в 00-30
Допрос проводил Следователь УВД ст. Площадь Свердлова мл. лей-т Сорокин Игорь Евгеньевич.

Вопрос : Расскажите, с какой целью вы порочите честь и достоинство генерального секретаря Красной Линии товарища Москвина?

* * *

—   Ты, сука, совсем оборзел? — зло прошипел следователь, теряя над собой контроль.
А я, кажется, вновь потерял сознание. Где я? А-а-а... Вспомнил. Может, сам, а может, электрошокер товарища следователя мне помог. Надо держаться, обмороки меня не спасут...
—   На меня смотреть, мразь! — никак не унимался следователь.
—   Товарищ следователь... — я судорожно вдохнул, — ...за что вы так со мной? Я же не рецидивист. Я усталый, старый клоун. Я машу мечом картонным...
И снова разряд в восемнадцать вольт пронзил мое тело. О Боже!
—   Еще раз... повторяю... это была русская... народная сказка... «Теремок»... — я пытался говорить связно и все объяснить дотошному следователю.
—   Ты что несешь? Какая сказка? У тебя в афишах было написано что? «Метромок»! А кто у тебя в «Метромке» жил? Брамины, ганзейцы, нацисты, анархисты, конфедераты... А потом пришли коммунисты... и все сломали?!
Неожиданный удар тока снова отправил меня в нокаут.
Разноцветные шарики поплыли перед глазами, теплое журчание воды наполнило мои уши, а над головой появилась радуга! Как давно я не видел радуги? Многие уже и забыли, как прекрасна эта переливающаяся яркими цветами небесная арка. А сколько здесь белых и пушистых свиней, которые радостно перепрыгивают через натянутую меж двух березок плащ-палатку! Одна, две, три, четыре, пять...
Очнулся от очередной порции какой-то мутной воды в лицо.
—   При чем здесь товарищ генсек? — я начал сразу с вопроса, «предвкушая» последующий разряд.
—   Повторяю для не особо грамотных: товарищ Москвин — это Красная Линия, Красная линия — это коммунизм. В твоей сказке, ублюдок, коммунизм показан как разрушитель общества. Следовательно, по твоей логике, товарищ Генсек — разрушитель Метро!
—   Ни в коем случае! Я хотел показать, что Красная Линия построит светлое будущее, в котором не будут нужны ни Ганза, ни Полис, ни Метро...
—   Значит так, товарищ Ботин. Вы — тунеядец и враг народа. И, если вы еще не поняли, ваш приговор давно подписан.
Ну, конечно, подписан! Для чего еще допрос проводить?
—   Последнее желание? — с надеждой поинтересовался я.
—   Для тебя, тварь, никаких желаний, — отрезал следак. И когда я подумал, что все кончено, лениво произнес. — Правда, есть у тебя один выход...
—   Я весь внимание!
—   Нравишься ты моим детям. Особенно этот, как его... Ну, сказка про хлеб.
—   «Колобок»?
—   Вот-вот. Я могу организовать тебе прощальный концерт. Играть, естественно, будешь этот свой «Колобок».
—   Одна лишь просьба.
—   Какая?
—   Пригласите товарища Москвина. Хотелось бы загладить...
—   Многого хочешь! — прорычал следователь. — Что, рассчитываешь на помилование?
—   Как в старой доброй сказке: шут веселит короля и свиту — король прощает шута...
—   Пора бы уже перестать верить в сказки — не маленький! Смысл оттягивать неизбежное — все равно все мы сдохнем в этой подземке!
—   Последняя просьба...
—   Поспособствую, но ничего не обещаю. Теперь проваливай и готовься.

* * *

На следующий день я собрал друзей в гримерке. Никого долго уговаривать не пришлось, уже все были в курсе моего рандеву со следователем.
—   Ребята, есть возможность поставить самое грандиозное представление за все время нашего существования.
—   И как ты это собираешься сделать? — скептически поинтересовался Севка.
—   Вот... — из старого дипломата на стол перекочевала огромная куча патронов. — Это тебе на грим и прочие принадлежности, Светка знает. Гришка, с тебя прожектор и вентилятор для снега. Нурлан, на тебе пиар... Ну и свяжись с Леонидом. Скажи, тезка просит — очень нужен.
—   А если не согласится?
—   Сообщи, что есть шанс насолить отцу. Через пять часов сбор, я за реквизитом!

* * *

Очередной взгляд в зрительный зал. Его нет? Ну как же так! Ведь все должно было... А, вот! Товарищ следователь так и стелился перед Генсеком. Небось, рассказывал, какое чудесное представление устроил в его честь. Что ж, придется оправдывать надежды. Вот только колобка вы не увидите!
Последний взгляд в зеркальце, глубокий вдох. Шоу начинается!
Погасили свет. На нижнюю середину кулис ударил луч прожектора. Медленно и мелодично заиграл специально приглашенный мной мальчишка-флейтист. При появлении флейтиста товарищ Генсек нервно дернулся, но остался сидеть. Отлично.
На авансцене появилась маленькая девочка. Она безмятежно бегала по сцене, прыгала, ловила бабочек. Конечно, сорокалетний мужичок в роли маленькой девочки вызывал у всех улыбку. Но это как сыграть. Прошу поверить, здесь я не подвел. И если у кого были еще сомнения, девочка ли это на сцене, я неожиданно для всех вывез из-за кулис на веревочке детскую потрепанную лошадку-качалку — и эти сомнения ушли. Все дамы с единым вздохом подались к сцене — настоящая деревянная лошадка-качалка! Та самая, с двумя ручками на голове! С ярким седлом, стременами и все еще мягкой, хоть и потрепанной, шерстью. Длинная пушистая грива так и просилась в нежные женские руки. Дети, не видевшие лошадей даже в книжках с картинками, тут же затормошили взрослых: «Что это за зверь такой?» Даже изящно одетые женщины в ВИП-рядах стали активно перешептываться — вспоминали, какие косички заплетали похожим лошадкам в далеком детстве. Права была мама: «Дети никогда не взрослеют».
И в тот момент, когда дамы пристали к своим мужьям с просьбами немедленно приобрести эту драгоценность, на сцене появился мальчишка-хулиган с рогаткой и... да-да, и на том самом двухместном гоночном карте, на котором каждый мог прокатиться в парке Горького за скромную плату. Вот он, предмет зависти всех пацанов любого двора! Вот он, живой раритет, живая память! Редкое счастье иметь хоть и простейший, но гоночный автомобиль в личном пользовании. Это вам не простая педальная машинка — в маленьком монстре таится шесть лошадиных сил.
И пока на сцене мальчик и девочка продолжали играть, драться, мириться и снова играть, зрители буквально пожирали глазами живые памятники счастливого детства. Вот тот самый тучный мужчина судорожно пересчитывает мешочки с патронами, явно планируя совершить покупку этих вещей. Вот какой-то военный что-то рассказывает своему сыну. Видимо, как сам когда-то рассекал на такой машине, только большой, вместительной и с кузовом...
Вдруг прогремели отдаленные взрывы, заморгал прожектор, и флейтист заиграл тревожную мелодию. В зале все напряглись. Началась война. Мальчик и девочка хотели подойти друг к другу, но их подхватили невиданные силы. Мальчик бросил машину и побежал прочь. Девочка никак не могла расстаться со своей любимой лошадкой, но в последний момент все же оставила ее и со слезами на глазах умчалась за кулисы.
Тишина... Казалось, прошла вечность, как вдруг откуда-то сверху пошел снег. Нет, не настоящий. Но как порой хочется верить в чудеса! И вот уже зрители стали подставлять ладони белым хлопьям счастья. Вот бы сейчас слепить снеговика, поиграть в снежки, покататься на санках!..
Зал загудел, обсуждая увиденное, как вдруг на сцену полезло какое-то человекоподобное чудище. Это был Гришка, быстро надевший бесформенный мешок и уродливую маску. Флейта устрашающе завибрировала, мутант разъяренно заметался из угла в угол. Заметив слегка занесенную снегом машину, он остановился и не спеша двинулся к ней, как вдруг из зала на сцену полетели крысиные хвосты, ботинки и все, что попадалось под руку. Публика негодовала, пытаясь прогнать наглого мутанта. На секунду мне показалась, что Гришке больно от прилетевшей в него обуви, что ему нужна помощь. Однако, заползая в кулису, он с улыбкой на лице повторял лишь одно: «Они мне поверили, поверили!»
Толпа радостно гудела и праздновала победу над чудовищем, но вскоре все стихло: Гришка вернулся на свое место за прожектором, флейтист заиграл бравую и торжественную музыку — и на сцене появился человек. Тяжело дыша в противогазе, он медленно, держа ружье наготове, продвигался по снежному покрову. Присмотревшись, бросился разгребать кучу снега и увидел «тот самый автомобиль». В порыве чувств сталкер от всей души обнял машину. Мужчины, сидевшие в зале, сглотнули скупые слезы и зааплодировали!
С другой стороны показался второй человек в противогазе, медленно пробирающийся к соседней снежной горке. Он неуверенно счистил снег с лошадки — с гривы, с седла, потрепал ее хвостик... Подхватив игрушку на руки, человек под шквал женских аплодисментов закружился в медленном танце. И вдруг оба сталкера заметили друг друга. Флейтист ненадолго умолк. Но это лишь для того, чтобы выдержать несколько секунд паузы и громко вступить с новой, безумно романтической мелодией, когда мужчина и женщина, сорвав с лица резиновые маски, слились в объятиях и поцелуе!
И тогда... встал весь зал. Вот рукоплещут молодой рабочий и его заплаканная избранница. Вот с платком в руках хлопает тучная ВИП-персона, явно не оставившая намерение приобрести машину. Вот товарищ Москвин, периодически указывая на флейтиста, яростно отчитывает, уже скорее всего бывшего следователя Сорокина. Вот радостные дети смеются и прыгают.
И, судя по искрящимся глазам зрителей, сегодня мы подарили им не только сказку.
Мы вышли на поклон.
Маленькая девочка подошла к краю сцены и робко протянула мне бумажный цветок. Так же нежно, стараясь не помять, я принял этот подарок. Вот он, лучший момент в моей жизни! То, ради чего стоит жить! Вы говорите: «Пора перестать верить в сказки, мы все сдохнем в этой подземке», да? А я скажу: «Все рано или поздно умрут. Лично я сдохну мечтая! И даря эту мечту людям».
С любовью, клоун Бонти.

Павел Старовойтов
СКАЗКА ПРО ЗЛО

Мастерские Бауманского альянса стояли без электричества уже битый час. Люди, не имея возможности работать, толпились подле выхода, но покидать помещение пока не спешили.
—   Вот-вот свет дадут, — то и дело слышалось среди мужиков. — Уйдешь домой, а станки включатся — прогул будет. Нет уж, подождать надо немного, кому охота взыскания ненужные получать?
Так и мучились работяги, курили, да языками чесали почем зря.
—   Может, споем? — бригадиру надоело стоять и, бросив засаленный, некогда зеленый бушлат на пол, он неуклюже плюхнулся прямо на него. — Нашу, богатырскую.
—   Не-е, Митрич, — толпа вокруг мужчины заметно оживилась. — Стенания твои слушать? Уж уволь. Мутанты и то больше в ноты попадают... Давайте лучше заезжим слово дадим, может, у них на Семеновской что-нибудь интересное происходит.
Головы рабочих повернулись в направлении кучки подмастерьев, прибывших накануне с соседней станции. Пришлые держались неуверенно, жались друг к дружке, не спешили вступать в разговор. Знакомые с ремеслом только по уцелевшим огрызкам профлитературы, они чувствовали себя неуютно в обществе «тертых калачей» «Бауманки».
—   А ну-ка... — бригадир в нетерпении потер руки. — Дерзайте, хлопцы, поведайте нам что-нибудь эдакое... ух-х.
В наполненной звездочками самокруток вселенной-мастерской темный угол подмастерьев казался черной дырой. Семеновцы перешептывались.
—   Да не робейте же! Все свои, все оружейники! Ежели что, поддержим, — мужчина окинул ухмыляющихся коллег взглядом. — Смеяться не будем, слово бригадира.
—   Давайте... Давайте... — выкрикивали люди из темноты. — Точно, не будем...
—   Сказка про Зло!
Голос незнакомца прозвучал настолько громко и неожиданно, что на долю секунды цех онемел. Притихшие рабочие с удивлением глядели на возвышающийся перед ними силуэт. Когда этот человек успел запрыгнуть на верстак — никто не видел, да и был ли он из числа семеновских подмастерьев?
—   Про зло?.. Сказка?.. — Бауманцы потихоньку «оттаивали». — А, ладно... Давай, декламируй!
—   В глубинах метро, некогда крупного, а теперь разрушенного ядерной войной мегаполиса жил да был юноша Петя...
—   Давай лучше про баб! — этот выкрик моментально потонул в негодующих репликах коллектива.
Рассказчик же, сделав успокаивающий жест рукой, продолжил.
—   Обитал он, как все, в палатке, и числился на станции разнорабочим: где плитку упавшую на место посадит, где трещину неровную раствором затрет. И так у него все красиво, да ладно выходило, что глаз оторвать было нельзя. «Золотые руки», — твердили соседи. Начальство души в нем не чаяло: в пример всегда ставило да грамоты давало.
Бывало, даже делегации с ближних станций заезжали. Все руководящие, важные чины в палатку к Пете заглянуть норовили. Кто за советом, кто просто на мастера посмотреть, а некоторые и сманить хотели — дюже крупные планы на его счет главы соседних линий-государств имели. Неподъемные цинки с промасленными патронами выкладывали перед ним ганзейцы. Яркое знамя, алый бант на лацкане и частые праздники сулили вожди Красной ветки. Постоянной пропиской в культурном центре Московского метро трясли уполномоченные Полисом брамины. Чистокровностью да прической короткой наполняли свое технико-коммерческое предложение серые волки Рейха. Бандиты и того хлеще — выкрасть грозились, в кандалы заковать. Уголовники ведь, чего возьмешь... Одним словом, изгалялись пришлые как могли. Чуть ли не до драк между ними доходило, когда встречались у жилища юноши неуживчивые гости. Да только Петя уверенно стоял на своем: ни патронов бесчисленных, ни шатра чрезмерного ему не грезилось. Угрозы, запугивания разные ничуть его не трогали. Никуда с родной станции юноша уходить не собирался...
—   Вот молодец, — послышалось с одной стороны.
—   Дурак-человек, — раздалось с другой.
—   Так и жил бы себе Петя да в ус не дул, кабы не повстречалось ему на пути Зло. «Какой миленький, — подумало оно. — Какой красивенький... И как это я раньше его не приметило? — Зло пристально вглядывалось в юношу. — Такой в быту всегда пригодится: и гвоздь забить сумеет, и колышек для палатки выстругать. Прелесть просто. А если еще и патроны в кармане водятся... — табун мечтаний сорвался с места и принялся нарезать круги в голове Зла. — Ух! Каков подарочек».
С этого дня Зло старалось всюду следовать за юношей, всячески обращать на себя внимание: то в толпе локтем коснется, то в очереди за водой лукавый взгляд бросит. Однажды, пронося мимо него таз с бельем, Зло споткнулось и мокрые вещи вывалились прямо на платформу. Юноша не мог не помочь — опустившись на колени, он тут же принялся собирать упавшие тряпки. Бюстгальтер третьего размера, случайно попавший в руки Пети, заставил его покраснеть. Зло специально утащило этот артефакт у своей соседки, чтобы охмурить юношу. Зло с благодарностью приняло тазик с собранным бельем и, сославшись на внезапную боль в лодыжке, попросилось к Пете, зная, что палатка юноши недалеко. «Полежу немного, боль и отпустит». Согласился Петя, не углядел худого в словах Зла. Взвалил его на плечи да принес домой...
—   От лиса-то, от лиса! — снова не выдержал кто-то из работяг. — Не ехидна ли?!
Но, вовремя спохватившись, что говорит вслух, мужчина замолк.
—   В палатке нога начала болеть куда сильнее. В довершение к этому еще и дрожь непонятная в теле появилась. «Худо мне, Петя, — прошептало Зло, плотнее пододвигаясь к юноше. — Холодно очень». Гостеприимный хозяин попытался высвободиться и укрыть его одеялом, но Зло стянуло с себя кофту и, жадно поцеловав юношу, прижалось к нему всем телом. Внутри ослабевшего Пети что-то дрогнуло, он, словно в забытьи, повалился на матрац. Плотный клубок из сплетенных тел заворочался под теплым одеялом — и не стало больше юноши Пети, а вместо него с утра на работы вышел мужчина Пётр.
Ночь за ночью Зло привязывало его к себе, пытаясь максимально заполнить жизнь мужчины. Почти все свободное время они проводили в общей уже палатке. Никогда еще Пётр не уходил с работы в таком приподнятом расположении духа и не являлся на службу со столь большим опозданием...
—   Конечно, с жинкой-то куда интереснее время коротать, чем с мужиками.
—   Фёдор, замолчишь ты когда-нибудь? Хватит бубнить, не слышно же ничего.
—   Друзья никак не могли понять, что с ним творится: открытый, вроде, человек, радушный, а тут бац! — особняком стоит, приятелей чурается: ни стаканчик пропустить после дня трудового, ни за жизнь разговор завести... Захворал, может? Чтобы внести хоть какую-то ясность и отмести пустые подозрения, в палатку к Петру однажды наведался бригадир...
—   Слышь, Митрич, — кто-то из оружейников толкнул бригадира в плечо. — Про тебя речь...
—   Поздоровался, сел, да начал выспрашивать, кумекая про себя — что, как и почему. Долго таился Пётр, тему менять пробовал, держался из последних сил, но гостя прозорливого обмануть не вышло. Почуял бригадир неладное, понял, что товарищу помощь нужна. Всю неделю присматривал он за жилищем Петра, видел, как Зло украдкой проникало в палатку, а уходило утром. В разгар дня даже с рабочего места отлучался, беседовал с соседями, справки наводил в службе безопасности. Благо связи бригадира позволяли. Крупных грехов за Злом, правда, замечено не было, но и безупречной репутацией оно также не обладало.
В общем, одним тихим вечером бригадир опять заглянул к Петру. Пытаясь отвести беду, спасти бедолагу, он поделился своими соображениями относительно Зла и его корыстных намерений. Ослепленный чувством, Пётр не слушал товарища. Мужчина думал, что бригадир просто завидует свалившемуся на него счастью и говорит все это, дабы поссорить его со Злом. «У нас свадьба скоро», — не выдержал, наконец, Пётр. «Одумайся, — гость был просто ошеломлен. — Все, что я говорил...» «Сказки свои детям оставь! — грубо отрезал Пётр. — Мне они ни к чему. Уходи лучше подобру-поздорову, пока морду лживую твою не начистил». У бригадира руки так и опустились. Ничего не сказал он, молча отодвинул полог брезентовый да вышел не простившись на платформу. Зло, стоявшее все это время подле палатки и слышавшее мужской разговор, только ехидно улыбалось вслед уходящему. Пётр снова был в полном его распоряжении...
—   Вот, Митрич, стало быть, ничего у тебя снова не вышло...
Бригадир обернулся. Во тьме слышались приглушенные смешки.
—   Ух я вам! — бригадир погрозил рабочим кулаком, после чего опять уставился на рассказчика.
—   Вот свадебная музыка отыграла. Растворились в памяти хмельные застольные тосты, началась у мужчины другая, семейная жизнь. «Патроны теперь будешь все мне отдавать, чтоб не потерялись, — распорядилось Зло не терпящим возражений тоном. — Все равно пока дома сижу, не выхожу почти. Общий котелок, так сказать, выдавать патроны по необходимости буду... сколько захочешь, ты не переживай». Пётр и не переживал вовсе: любимому Злу он доверял полностью. Правда, после очередного отказа на покупку носков как-то призадумался. «А чем тебе старые не угодили? Сними да зашей — глядишь, еще послужат. Семейный бюджет ведь не резиновый, интересы обоих потянуть ему невмоготу», — поучало Зло...
—   Начина-ается... — по толпе слушателей пронесся вздох разочарования.
—   И показалось мужчине, что Зло стало к нему иначе относиться: с мнением его не считалось, нужды насущные вовсе игнорировало. Такое обращение Петру не слишком-то нравилось, и мужчина попытался поговорить с женой, расставить все точки над «и». «Кто, в конце концов, семью кормит, кто одевает, кто в палатке старший?! Мужик я, али нет?!» Страшно осерчало тогда на него Зло, совсем перестало разговаривать, да от тела своего отлучило напрочь.
Долго держался Пётр: неделю вокруг ходил, глядел все, слюни пускал. А Зло, как специально, в одном неглиже по дому вертится, бедрами округлыми перед мужчиной крутит. То к полу нагнется, сор подмести, то к столбу посреди палатки прильнет, веревку для белья натягивая — соблазн один. Хоть глаза строительным мастерком коли...
Незнакомец смотрел на рабочих. Глаза бауманцев лукаво блестели, на лицах мужчин играла понимающая улыбка.
—   Промучился так Пётр пару дней, да сдался: не под силу ему красоту такую упускать, ласками обходить; негоже это. Приволок мужчина патронов мешок, перед Злом его поставил. «Вот, — говорит. — Бери. Неправый был, погорячился». А Зло нос воротит: «Уходи с “маслятами” своими, не могу тебя — мужлана эдакого, лицезреть». У самой же глаза огнем горят, да руки зуд нестерпимый сводит — большие все-таки богатства лежали у ног. «Заначка, небось? — недовольно бросило Зло, увидев, что мужчина уходить надумал. — Ну ладно, прощаю по-первости. Но больше чтоб ни-ни, впредь ласковее будь, раздор не затевай».
Любовь и самоотдача захватили Петра с новой силой, спокойствие вернулось под кров молодых — Зло чутко следило за соблюдением своих прав и беспрекословным выполнением обязанностей мужа. Заработок отныне оседал в бездонных карманах жены. Из экономии, боеприпасы Петру выдавались только на еду. Остальное — большую часть достатка — Зло спускало на свою одежду и косметику довоенную.
И все бы ничего, да вот из-за безрадостной жизни душа мужчины тускнеть начала, коростой черной с боков покрываться. Словно сгоревшие угли, готова она была обратиться в золу и разнестись по платформе ветром. Угас огонь новаторства, исчез и энтузиазм в деле. Раствор не мешался, стекал с обрешетки, инструмент заржавел, зазубринами пошел — что ни взмах, то царапина глубокая. Халтура сплошная, а не работа выходила: без огонька, без изюминки. Никто больше не узнавал в Петре былого мастера-золотые руки...
—   Коли в доме разлад, то и служба клеиться не будет.
Темнота в мастерской стала сродни предрассветным сумеркам — огоньки сигарет гасли один за другим. Лица людей становились сосредоточенней.
—   С появлением ребенка за мужчиной твердо закрепился статус штатного снабженца. Ни утех плотских, ни чего-либо иного, окромя патронов, от Петра Злу надобно не было. Диво-Дивное — так нарекли малыша супруги. Все внимание в доме теперь сосредоточилось только на нем. «Поди туда, принеси то. Поди сюда, принеси это», — заботы мужчины росли с ростом младенца. Однако, несмотря на образовавшиеся вокруг холод и пустоту, Пётр крепко привязался к сыну, старался его всячески радовать. Бывало, к сталкерам пришлым подойдет, безделушку какую выпросит или из трубки ржавой свистульку сварганит. Средств, правда, все чаще не стало хватать. Мужчина работал с удвоенной силой: днем и ночью пропадал на заказах, возвращаясь домой, еле на ногах держался. Тут-то и вспомнились ему гости заезжие, да предложения щедрые соседних линий-государств.
Взяв у бригадира несколько скопившихся отгулов, чего раньше с ним никогда не случалось, Пётр сел на первую же дрезину, следующую в сторону Ганзы, — посулы «кольцевиков» казались ему самыми заманчивыми. «Чем черт не шутит, авось не забыли мастера». Проваландавшись целый день по административным кабинетам, он, однако, получил бесповоротный отказ. Прознав про резкое ухудшение качества выполняемой им работы, начальство Кольца давно уже поставило на Петре крест: кому нужен бракодел? Классных мастеров днем с огнем не сыскать, а тут забулдыга какой-то... таких на Ганзе и без Петра хватает. «Худая слава быстро по метро разносится. Человеку с такой репутацией у нас места нет. Возвращайся домой — коммунисты да Полис тебя тоже не ждут, о Рейхе и говорить нечего»...
—   Да-а-а... загнала она парня, чего уж тут.
—   Я бы на его месте к бандюгам все-таки подался. А чего? «Учитель» бы наверняка нашел куда работягу пристроить.
—   Закручинился мужчина, обиделся, с тяжелым сердцем домой воротился. А тут еще Зло подливает масло в огонь: «Не видать нам теперь гор золотых, раньше головой думать нужно было, пока предлагали! Вот возьму Диво-Дивное, да к маме своей уйду. Никогда нас больше не увидишь». Избавиться от сварливой жены Пётр был бы теперь не прочь, но сынка лишиться никак не хотел: шибко любил он Диво-Дивное, полностью в нем растворялся. И решил тогда мужчина силы свои в торговле попробовать, в челноки переквалифицироваться. Занял сколько смог патронов у соседей, у бригады родной, затарился товаром красным и отправился с караваном торговым в самые что ни на есть дальние уголки метро.
Почти год крутился Пётр, аки белка в колесе, все Московское подземелье от края до края излазить успел, но только баснословных барышей купля-продажа вещей не принесла. Нервов на коммерческую возню уходила тьма. Бывало, и удача отворачивалась, и конкуренты палки в колеса вставляли. Да ко всему этому еще риски какие сумасшедшие: то бандиты навалятся — мзду потребуют, то поставщик обманет — дрянь какую-нибудь вместо качественного товара подсунет, взятки чинушам, опять же, никто не отменял, охрана, налоги там. Долги тоже возвращать нужно. И понял Пётр: чтобы челноку успешным быть, нужно особый склад характера иметь, талант к торговому делу и коммерции. Жить этим, дышать. Не его это, в общем, занятие.
Пуще прежнего взбеленилось на мужа Зло, осатанело вконец. Вскорости у них дочка родилась — Чудо-Чудное. Заработки теперь полностью на детей и уходили. «Ничего, ничего в доме нет! — постоянно причитала жена. — Ладно я без косметики сижу, но Диво-Дивное... Чудо-Чудное... они-то тебе чего сделали? Голодом уморить решил, нищетой унизить?!» О своих новых нарядах, впрочем, Зло хитро помалкивало...
—   Гнал бы он ее в шею! — крикнул вдруг бригадир. — Бабу эту противную. «Голодом» понимаешь, «нищетой»... Да что она понимает?! Закати мне Оксанка такие номера, живо бы к ногтю прижал, показал бы, почем пуд лиха. Тряпка этот твой Петя! Не мужик!
—   Митрич, успокойся. Это же сказка.
—   Не бывает такого...
—   Да тихо вы! Сами не слушаете, другим не мешайте.
—   Действительно! Потом спорить будете.
Красный от раздражения бригадир надулся и замолчал.
—   Сам же просил чего-нибудь рассказать, а теперь возмущаешься... —  Не по себе было мужчине в обществе постылой супруги: постоянные тычки да попреки беспочвенные. Жалким каким-то, затюканным становился Пётр, переступая порог дома. Думал даже на развод подать, разорвать союз, как он узрел, ошибочный. «А дети? Злу, что ли, оставлять?!» Достал он тогда латы резиновые, взял в руки обрез самопальный и отправился в радиоактивный город сталкерского счастья пытать. «Иди, иди! — напутствовала жена. — И без хабара богатого не возвращайся. Большую семью кормить нужно».
Темно было, когда Пётр на улицу выбрался. Ветер обиженно выл где-то в гулкой подворотне. Хлестали и назойливо лезли в глаза колючки снега, порожденные бесконечной ядерной зимой. Прикрываясь рукой, мужчина с трудом двинулся к ближайшему остову кирпичной многоэтажки. Уныла была обстановка внутри: распахнутые настежь обледеневшие двери, разрушенные войной и временем, выстуженные непогодой квартиры. Защемило сердце Петра от картины такой, тяжело сделалось. Развернулся он, да шагом быстрым к выходу направился: «Может, в других зданиях вещи полезные еще не все вынесли?..»
—   Зря он возле метро искать начал. Каждый знает, что за двадцать лет все в округе подчистили. Ему бы на окраины города податься или еще дальше — в Подмосковье.
—   Три дня и три ночи не было от Петра никаких вестей. На четвертый день с поверхности принесли еле дышащего обмороженного сталкера. Бедолагу подобрали буквально у гермоворот: добравшись до спасительного метро, тот потерял сознание. Жители станции признали в неизвестном Петра. Котомка мужчины, правда, совсем пустой оказалась — ничего не удалось найти ему в умершем мегаполисе. Только силы последние потерял, да увечья разные получить успел в схватках со зверьем лютым. Чудом ноги унес с проклятой поверхности. Долго ругалось тогда Зло, в очередной раз грозилось детей у мужчины забрать, да самого Петра из дому выставить... Только впустую это: что оно без Петра делать будет, на что жить?
После выписки из госпиталя мужчина решил судьбу более не испытывать — пошел к начальству, да в бригаду прежнюю попросился. Взяли калеку, не бросили. Платили немного, но на пропитание семье вполне хватало. Только жене постоянно чего-то не так было. И долго бы это еще продолжалось, да только у сказки обязательно должен быть счастливый конец. Петру все-таки удалось освободиться от Зла... но только после смерти. Конец.
—   Чего-то совсем грустно получилось... — бригадир с хрустом поднялся с пола и отряхнул зад. — Давай другую концовку сделаем. Что-нибудь более жизнеутверждающее.
Незнакомец почесал затылок.
—   Другую так другую, — согласился он, отводя кисть от растрепанной шевелюры. — Итак... Три дня и три ночи бродил Пётр по мертвому городу: залезал в подвалы, взбирался на верхние этажи домов. Ничего не удалось ему отыскать. Пал тогда духом мужчина, полились из глаз его слезы горючие. «Что же это я, с пустыми руками домой ворочусь?! Ничегошеньки с поверхности не добуду?!» И представилось Петру, как смеются над ним соседи, как тычет пальцем станционная ребятня, как обсуждают бывалые сталкеры его неумелую вылазку в мегаполис. «Нет! Путь в метро отныне закрыт навсегда. Пускай лучше считают меня мертвым, чем возвращаться опозоренным, — подумал он да зашагал в сторону Университета. — Небось, и в Изумрудном городе руки рабочие требуются. Не пропаду, стало быть...»
Дошел ли Пётр до окраины Красной ветки или сгинул в кишащей тварями Москве — не известно. Вот только кварталы в той части города с тех пор ухоженней стали: заросли колючие повывелись, дороги разбитые асфальтом покрылись, а дома, словно до Катастрофы, целый вид приняли. Будто и не было Апокалипсиса вовсе...
В мастерской воцарилась гробовая тишина.
—   Все? — недоуменно спросил бригадир. — И это, по-твоему, более жизнеутверждающее?!
Стоящий на столе человек уверенно кивнул. На какой-то миг оружейникам показалось даже, что незнакомец смеется.
—   Нет, снова не «айс», — не унимался бригадир. — Бежать от проблемы...
—   Митрич, ладно тебе. Чего к парню привязался-то?
—   Не мешать! — цыкнул бригадир. — Бежать от проблемы — дело нехитрое. Пускай герой преодолевает ее, решает!
Рассказчик поглядел на активно жестикулирующего начальника бригады и прищурился:
—   Три дня и три ночи отсутствовал Пётр на станции. «Погиб», — поговаривали соседи. «Сбежал», — думало Зло. На четвертые же сутки дошел до жителей станции слух о том, что Пётр вернулся. «Да не пустой — Книгу Судьбы, сказывают, в Полис доставил. Торговался с браминами долго, получил награду немыслимую, а теперь обратно путь держит... к жене и детишкам своим». Обрадовалось Зло, село у палатки супруга дожидаться, а само барыши вырученные в голове прикидывает: что, как и на что потратить.
Вечером прибыл Пётр. Выехал из туннеля на дрезине грузовой, сошел на платформу и — сразу к шатру. «Отдавай-ка детей моих! — говорит. — Сама же убирайся прочь, надоело произвол терпеть да под дудку бабскую пританцовывать!» Онемело Зло, не поверило. А когда увидело, что разбирают палатку, пожитки в дрезину укладывают, белугой завыло. «На кого ты меня и за что ты меня? Неужели не стыдно так с женщиной? Как я в суд пойду, в Орден напишу: отобью родимых малюточек, а тебя, подлеца неуемного, в Берилаг сошлют да там выдерут!»
Не испугался Пётр, отодвинул Зло сильной рукой да детишек своих в Полис вывез. Там они и остались жить. И никакие кляузы Зла к начальству действия не возымели...
Внезапно вспыхнувшие лампы заставили всех зажмуриться. Мастерская довольно задвигалась, загудела — не зря ждали, значит. С прищуром на один глаз или вовсе загородившись ладонью, работяги возвращались к прерванным темнотой делам.
—   А где рассказчик-то?! — бригадир уставился на опустевший верстак прямо перед собой. — Эй, кто здесь только что стоял?
Люди расходились по своим местам, едва обращая на него внимание.
—   Кто, спрашиваю, на стол забирался?!
—   Митрич, какая разница. Свет дали, работа...
Бригадир, расталкивая оружейников, начал продираться в глубь мастерских.
—   Что это он? — в дверном проеме показалось раскрасневшееся лицо запыхавшегося посыльного. Работяга ответил, пожав плечами:
—   Мужика ищет какого-то... сказку тут один рассказывал.
Вестовой приподнялся, высматривая растворившегося в толпе бригадира.
—   Про что сказка-то?
Оружейник задумался, поскреб подбородок и, расплывшись в щербатой ухмылке, ответил:
—   Про любоф-ф-ф...

Андрей Гребенщиков, Ольга Швецова
СПАСИ И СОХРАНИ

Застывшие клубы серого тумана, мертвое движение, прервавшееся без всякой причины. Рухнувшие с небес облака — сумрачные, почти грозовые — разбились о твердь уральских гор, распластались по ним, заполнив видимое и невидимое пространство. Ощущение нарождающегося, готового сорваться с уст крика — тишина, абсолютная, непререкаемая, звенит, терзая барабанные перепонки, но никак не наполнится звуком. Тишина ждет, тишина мечтает исторгнуть из себя мучительную, неслышимую вибрацию, обратить ее в высказанное слово, в стон, в излитую, обретшую форму боль.
Но здесь ничего не рождается и ничего не умирает. Пустыня, вакуум для жизни, для слов и света. Кладбищенский покой, укутанный в серый саван.
Пояс Щорса — аномалия на теле погребенного под радиоактивной пылью Екатеринбурга, последний приют для тех, кто приговорен лучевой болезнью. Пояс Щорса — царство тишины, тумана и забвения. Сюда нет дороги кровожадной старухе с косой, ей не попасть в запретные пределы, не собрать урожай из человеческих жизней, обреченных на тлен. Пояс Щорса — грань между «быть» и «исчезнуть», таймер, замерший в миг, когда время истончается до нуля.
Две фигуры в бесформенных балахонах посреди безбрежного Пояса. Идут. Медленно, не ведая о спешке. Без цели и направления. Высокий, мощный — Мастер Вит — задумчив и молчалив. Неимоверно худой, в мешковатой одежде, изможденный — Иван Мальгин — хмур и чем-то озадачен. Лоб его перечеркнут тремя глубокими, не по возрасту, складками. — Мастер, — говорит он едва слышно, — как вы смогли принять всё это?
—   Пояс Щорса? — у Вита сильный, глубокий, исполненный рассудительного спокойствия голос. — Это, без сомнения, странное место. Оно может быть удивительным, даже сказочным, а может пугать... и далеко не без оснований. Я часто не понимаю его, но он давно стал частью меня, мы все живем им, дышим им, существуем им. Он важнее, чем воздух, нужнее, чем вода и пища, он — это мы.
—   Я — это я, — Иван упрямо крутит головой. — Пояс не дает мне умереть, но и жизнью это назвать нельзя! Моя болезнь остановилась, законсервировалась на какой-то стадии, и я остановился вместе с ней! Я не чувствую времени, его совсем нет здесь...
—   Время есть, — в словах Мастера Вита насмешка и... плохо скрываемая горечь. — И оно, к сожалению, на исходе. Пояс Щорса умирает. Я чувствую, как он слабеет с каждой секундой.
Оба молчат. Густой туман с наслаждением перемалывает невысказанные слова в мучительную тишину.
—   Однако ты, Иван, хотел спросить не о смерти. Тебе интереснее зарождение жизни?
—   Не жизни, — юноша заметно напрягается. — Зарождение Пояса Щорса. Вы знаете, как он появился?
—   Ты можешь спросить у него, — Мастер Вит улыбается одними губами. Но в глазах — сумрак.
—   Вы смеетесь надо мной?
—   Нет, Ванька, и мысли не было. Пояс лукав и редко снисходит до правды, однако никогда не отказывает своим слугам в ответах. Задай ему вопрос, и с небольшой вероятностью услышишь истину. Или что-то похожее на нее. Или непохожее.
—   Но как...
—   Иди вперед. Впрочем, можешь идти в любую сторону, здесь их всё равно нет, — Мастер Вит театрально разводит руки в несуществующие стороны. — Закрой глаза и обратись к Поясу. Вслух или мысленно — без разницы, он услышит.
—   Так просто?
—   Иди. И спрашивай.
Мастер Вит задумчиво смотрит вслед бредущему в тумане Ивану. Ждет, когда тот остановится. Сделав несколько шагов, Мальгин вздрагивает и замирает на месте. Пояс услышал его и ответил.
Иван открывает глаза. Перед ним телефонная будка. Мальгин не сразу узнает ее в красно-желтом, вытянутом кверху стеклянном ящике, ведь раньше этот «гроб» он видел только на картинках. Интуиция подсказывает правильные действия: открыть тугую, упирающуюся пружиной дверь, протиснуться внутрь, отделить себя от внешнего мира ставшей податливой дверью, снять черную текстолитовую трубку, приложить ее к уху.
Гудки. Длинные, какие-то удивленные. Нужна двухкопеечная монета, но у Ивана ее нет, только россыпь патронов (на удачу!) в глубоком потайном кармане. Рука сама тянется проверить сокровище... Пропавшее сокровище. В ладони вместо боевого «свинца» пригоршня мелких монет. Все с «двойкой» на реверсе.
Мальгин не удивляется, не спорит со странной реальностью странного места. Монета безропотно проваливается в щель, гулко переваривается в чреве древнего аппарата. Гудки сменяются неприятно резким, на грани визга женским голосом.
—   Але! Але! Говорите!
Иван настолько растерян, что слова опережают сознание:
—   Я хочу услышать... Пояс Щорса.
—   Минуточку. Соединяю.
Тишина. Ни эха, ни треска помех. Только короткое:
—   Вопрос.
Голос без интонации. Без самого голоса... слова в чистом виде, без носителя, без говорящего.
Ивана потряхивает от страха. Секунды растворяются в глупом, беспомощном молчании.
—   Я... — пауза, Мальгин судорожно глотает воздух. — Я хочу знать. — Глубокий вдох, воздух со свистом рвется в легкие. — Как появился Пояс Щорса.
В трубке что-то булькает и щелкает. Возвращается визгливая телефонистка:
—   Добавочный «две тысячи шестнадцать». Повторяю, наберите добавочный номер «две тысячи шестнадцать». Добавочный...
Иван послушно крутит диск. Два-ноль-один-шесть.
—   Прослушайте радиопостановку «Рождение Пояса Щорса». Текст читают Иван Мальгин и Светлана Игошина.
Трубка вываливается из руки Ивана, с грохотом ударяется о стенку будки. Раз, другой — бах, бах — третий. Бессильно обвисает на коротком, упрятанном в металлическую обмотку проводе. Парня бьет крупная дрожь.
Светлана, Светочка, Светик, Светлячок! Его Света, его убитая ненавистным врагом любовь. Отомщенная, но ни на миг не забытая...
Ее голос доносится сначала из трубки, затем усиливается, заполняя собой всё пространство. Иван завороженно слушает.

* * *

Начальник станции отводил взгляд, не отвечал на прямые вопросы. Через пару часов уже начал раздраженно орать, что он не Господь Бог, и не знает, куда подевался торговый караван. При отсутствии связи никакой точной информации и не могло быть, но до сих пор возвращение каравана кое-как совпадало с назначенным временем. Двадцать четыре часа опоздания уже не укладывались в рамки разумного. Сутки... И, как оказалось, не единственные, наполненные для жителей Площади 1905 года напряженным ожиданием, постепенно сменившимся для многих ощущением безысходности и потери...

Стоило ей закрыть глаза, как разыгравшееся воображение рисовало одну мрачную картину за другой: Владимир умирает, ему больно, ему плохо! Почему его до сих пор нет? Ведь Юля начинала ждать Володю уже с того момента, как переставала улавливать отзвук шагов в тоннеле. Сколько часов прошло? Она не знала. В течение первых суток подсчитывала каждую минуту. Потом потеряла ощущение времени. Какая разница, сколько именно его нет? Его нет.
—   Что привезти из дальнего похода на «Чкалу»? — Вначале это ее смешило, муж радовался, что сумел вызвать улыбку, но потом от бесконечного повторения вопрос стал надоедать, уже казалось, что звучит он нелепо. Ничего не надо, только сам возвращайся! Почему не сказала этого вслух?! Каждое слово, каждый жест теперь приобрели особое значение: ей казалось, что, вспоминая все-все до мельчайших деталей, можно создать иллюзию, что Володя рядом с ней, и ничего не случилось, и он никуда не уходил. И сейчас зашуршит полог палатки... Потому что он вернулся.
В тишине послышалось шуршание.

Юлия вскрикнула, подалась навстречу, вглядываясь с надеждой в темную тень у входа. Луч фонаря в чьих-то руках мешал ей, Юлия искала за источником света Владимира... Не увидев его, отвернулась к стене, даже не интересуясь, кто пришел проведать ее. Слишком больно... Подруга только и сказала еле слышно: «Прости, пожалуйста...» Наталья понимала, что Юлии сейчас ничего не нужно, и чувствовала себя виноватой, принеся лишь разочарование. Какой ерундой и мелочью показались собственные мысли о приятеле, охраннике каравана, который никак не торопится назад. Они только и успели, что приглядеться друг к другу. А Юля своего мужа уже и не надеется увидеть снова. Нет, надеется, но слов «караван задерживается», «опаздывает», «непредвиденная остановка в пути» она не слышит, все жители станции осторожно выражаются именно так, опасаясь накликать беду. Сказанное слово — материально, говорила Наташина мама... А вдруг и в самом деле что-то случилось? Стоять на пороге, пригнувшись, было ужасно неудобно, да и те вопросы, которые привели ее к подруге, теперь заданы не будут. Что она может сделать? Только плакать вместе. Наталья всхлипнула, присела на край кровати.
—   Юль, они обязательно вернутся... Все вернутся, правда!
Ведь слово материально, так мама говорила...

Сколько прошло времени? Что даст этот подсчет оборотов стрелки часов? Ожидание убивало, Юлия не могла спать — лишь один сон преследовал ее наяву: Володя, благополучно вернувшийся домой. Когда больше не было сил сидеть без движения на кровати, она бежала на платформу и вглядывалась в туннель. Оттуда тянуло сырым сквозняком, еле слышно доносились голоса с поста. И всё... Она стояла, прислонившись щекой к полированному мрамору стены, пока держали ноги. Кто-то заговаривал с ней, но она уже не понимала слов, смысл их терялся. До сознания доходили обрывки: «третий день», «вернутся», «на Чкаловской». Юля, едва взглянув на собеседника, рассеянно кивала, тут же поворачиваясь к темной сырой мгле, чтобы не пропустить ни звука. Если он вдруг послышится оттуда. Нет, никаких «если»! Надо просто еще немного подождать...

Он так не любил оставаться один... Тогда, в мирной жизни, Юлии случалось приходить домой поздно. И она возвращалась в пустую квартиру, ведь Володя, такой нетерпеливый, уже искал ее. Время, проведенное не вместе, выпадало из их жизни. Володя это чувствовал. Теперь почувствовала и она. Каким растерянным он выглядел, когда шел по улице, оглядываясь по сторонам, и как сразу менялось его лицо, когда он видел Юлию. Что делает вдруг другого человека единственным во всем мире? Даже не единственным среди других, а просто — единственным, ради чего стоило бы жить. Кроме Владимира ничего не осталось. Сколько же можно сидеть на кровати, без единой мысли в голове, потому что ни о чем думать уже не можешь? Ни о чем другом, только... Узнавать его в каждом, проходящем мимо, даже отдаленное сходство заставляет сердце биться чаще, а потом понимаешь — не он. Понимаешь потом, а сердцем чувствуешь сразу. Просто очень хочется поверить.
Ей казалось, что она провалится в сон, только коснувшись головой подушки... Не получалось заснуть больше чем на секунду — закрывая глаза, она ощущала какой-то черный водоворот, который затягивал в глубину, но, сделав круг, выбрасывал обратно. Перед Юлией проносились обрывки сна, ей мерещились голоса, части слов, смысла которых она не успевала осознать... Пробовала заснуть снова, но тут же просыпалась, и звуки, только что слышимые во сне, опять становились обычным шумом станции. Нервы, натянутые как струна, не давали успокоиться и расслабиться даже на короткое время так необходимого ей отдыха. Надо спать. Хоть немного. Подруга убедила ее в этом, повторяя просьбу непрерывно. Но как? Кажется, на этот раз сон продлился чуть дольше, Юлия увидела Володю... В туннеле, где происходило что-то необъяснимое, она словно оказалась там рядом с ним. Почему он оглядывается по сторонам, ищет... что? И нет вокруг караванщиков, все пропали куда-то, Володя остался один. Во сне она потянулась к нему, он как будто знал об ее присутствии, но не мог увидеть, на ощупь двигался вдоль стены, снова искал... Где же Юля? Где она? И нет сил отозваться, как всегда во сне, когда хочешь что-то сделать, но не можешь. Там было что-то сокрытое от ее глаз. Юлия могла только читать на лице Володи сначала удивление, потом испуг. Панический ужас... Не оттого, что он видит. Ничего вокруг нет. А оттого, что муж сейчас не может понять, где находится... И она не может разделить это с ним, помочь ему! Володя же так близко...
Юлия проснулась. Хотелось немедленно вернуться назад, в этот сон, ведь он там совсем один... Идти к нему! Где же его искать?
—   Где Володя?
Наталья решила, что подруга уже не вполне осознает — ее муж отсутствует три дня. Спросила так, как будто он отлучился на минутку, забыв сказать ей об этом...
—   Я должна знать, где он. И, кажется, задала конкретный вопрос. Теперь хочу знать на него ответ! — Юлия почти кричала, неизвестно откуда силы взялись. Наталья молча смотрела. Надо остановить подругу, но как? Если она останется на месте, еще один день ожидания может убить ее. Теперь, когда Юлия приняла решение действовать и искать, она стала похожа на саму себя, вот только сборы в дорогу были нерадостными и чересчур торопливыми. Несколько минут уже ничего не решают... Но Юлии это казалось сейчас очень важным, нельзя больше ждать! Нечего ждать.
Зачем ей этот дом, если он пустой? Там нет Володи. Он почему-то не возвращается туда, где его ждут. Значит, она выйдет ему навстречу.

—   Смотри, опять кто-то...
На посту уже привыкли к тому, что теперь со станции время от времени приходят люди. Некоторые заговаривают с охранниками, некоторые просто молча смотрят из темноты с одним и тем же вопросом в глазах: не слышно ли чего нового с той стороны? Приходят женщины. Мужчины мыслят по-другому. Нет команды собирать поисковую группу, значит, ничего предпринимать не требуется. А этих что-то гонит в туннель. Пока только до поста, заглянуть на ту сторону, убедиться, что ничего скрытого от них там не появилось. И как-то незаметно согнувшись, придавленные этим тяжелым ожиданием, они возвращались на станцию. Сюда шли еще с какой-то надеждой.
—   Вы должны меня пропустить. — Не желая слушать возражений, девушка обошла охранника, направилась к защитному брустверу. Командир поста даже не успел ничего предпринять.
—   Стой, куда собралась? — Он вспомнил Юлию, хотя сейчас трудно было ее узнать... Надо эту безумную остановить! В конце концов, он здесь не только для того, чтобы оборонять станцию от внешнего врага, не пустить человека на верную гибель — это тоже работа охраны! А как остановишь? В полной амуниции он не сможет так быстро, как она, преодолеть преграду. Девушка быстро удалялась. Не стрелять же в нее? Темная фигурка пересекла освещенную часть туннеля, потом вдалеке появился лучик света от фонарика. Только сейчас растерявшийся командир немного пришел в себя. А фонарик, как маленький светлячок, отдалялся, пропадал во тьме. Может быть, Юлии удастся то, что остальные только собирались сделать: найти этот караван?
Шаг за шагом Юлия уходила все дальше от станции. Значит, она все ближе к Володе! Это придавало сил, позволяло не замечать темноты и не думать о том, что неспроста караваны отправляются в путь с хорошей охраной. И не только из-за имеющихся у них ценностей — царство тьмы не любит непрошеных гостей, особенно слабых и беззащитных. Сколько бы она не двигалась вперед, видела перед собой черный туннель, фонарь лишь слегка отодвигал черту, ей казалось, что темнота отступает вынужденно, нехотя, чтобы в один момент вдруг изменить тактику и рвануться навстречу, поглотив слабый свет, уничтожить его окончательно, раздавить, как надоедливое насекомое, нарушившее покой. Если она остановится... И продолжала идти. Темнота сгущалась за спиной, но там уже, как представлялось Юле, успокаивалась и снова засыпала. Оглядываться и проверять не хотелось, и без того приходится прилагать усилия, преодолевать сопротивление тьмы. Мысли были невнятными и обрывочными: ни о чем другом, кроме Владимира, она за последние три дня думать не могла. Но могла вообразить, как было раньше... Юлия напевала его песню (конечно, беззаветно любимый ими обоими «Наутилус»), нехитрая мелодия не требовала хорошего слуха. Весь смысл был в словах: «Моя звезда всегда со мной, моя звезда горит внутри, и говорит мне — подожди, постой чуть-чуть, еще немного, нам предстоит неблизкая дорога...» Владимир прислушивался, Юлия это чувствовала, стоило только повернуть голову, и можно увидеть, как муж едва успевает сделать серьезное лицо, а в глазах еще остается выражение нежности, он слушает, любит ее слушать. А ей нравится петь, но не нравится, как она поет. Кажется, что получается не слишком хорошо... «Моя звезда звучит в ночи, ее огонь во мне пылает, но свет ее не озаряет, лучи звезды меня не греют...» Сейчас эта песня звучала в голове, как предчувствие беды.

* * *

Чужая история, рассказанная родным Светиным голосом, прерывается. В трубке, которая так и болтается на проводе, что-то громко клацает, визгливая телефонистка немедленно заполняет эфир убийственным фальцетом:
—   Але, абонент! Слышите меня? Але?
Иван торопливо хватает трубку, с силой прижимает к уху:
—   Слышу!
—   Разговор продлевать будете?
—   Конечно-конечно! — Извлеченные на свет две копейки тут же исчезают в монетоприемнике.
—   Хорошо, соединяю. Ожидайте.
 Ожидание тянется бесконечно. Всегда быстрая стрелка секундная замедляет свой ход, равняясь на часовую — толстую и неуклюжую.
—   Света, Светик...
 Мальгин шепчет в микрофон, кричит, молит. Светик...
 Что-то происходит, вселенная оживает в бездушных проводах. Щелчок, надсадный хрип-треск помех, наконец — голос. Его, Ивана Мальгина, голос.

* * *

Пульсация. Вспышка, мгновенное озарение, страшное напряжение — отчаянное, до страшной боли — и пустота.
Я не помню ее — эту ускользающую пустоту, двигаюсь от вспышки к вспышке, исчезая в их промежутке и возникая из ниоткуда в точке наивысшего напряжения. Пульсация.
Словно отчаянный ныряльщик, раз за разом бросаюсь в гибельную пучину, где нет ничего, кроме тьмы, и выныриваю обратно лишь на короткий миг, чтобы через секунду устремиться в самый низ...
Иногда кажется, что меня больше нет, реальны лишь вспышки, следующие одна за другой. Воспоминания из прошлого, кажущегося таким давним и уже почти выдуманным.
Я ищу Ее среди толпы, среди извивающихся в странном танце тел. Механический ритм, порожденный электричеством, гипнотизирует людей и подчиняет себе, сводит с ума. Но он не властен надо мной — его жестокая магия бессильна, ведь я ищу Ее.
Мерцание светомузыки, вгоняющее других в транс, лишь раздражает мои усталые глаза, высматривающие среди множества — единственную.
Внезапно цвета уходят — умирают в бешеных лучах набирающего адские обороты стробоскопа. И тогда приходит страх.
Пульсация. Свет выхватывает из темноты застывшие фигуры, тут же сменяется черной, непроницаемой тьмой и вдруг взрывается вспышкой злого, ядовитого сияния. Люди, лишенные лиц, всё так же недвижимы, но их тела принимают новые и новые позы, живя от вспышки к вспышке.
На тот короткий миг, когда злой, колючий свет выхватывает танцующих — они замирают, подобно статуям, навсегда плененным несокрушимым камнем. Но стоит окружающему пространству погрузиться во тьму — еще более короткую и зыбкую, чем свет, — всё приходит в движение. Укрывшись покровом черноты, тела, словно бы отделенные от сознания их владельцев, совершают невозможные для человека молниеносные па, чтобы при следующей вспышке снова оказаться древними монолитами. Мертвыми истуканами.
Я не могу отвести взгляда от сумасшедшего, но столь реального «мультфильма», созданного спятившим аниматором-диджеем и безумствующим стробоскопом. Если долго смотреть, то можно самому потерять разум, и тогда твое тело подчинится воле драм-машины, начнет совершать во мраке исполненные черной магии пассы, укрываясь от света мнимой недвижимостью. Но я ищу Ее... ищу и не нахожу. Пульсация...

* * *

Историю Юли рассказывает Светик, историю Володи — он, Ванька Мальгин. Всё просто. Кроме того, что Светик убита, а он — обычный дозорный со свердловской станции Ботаническая, а ныне узник/гость/пациент Пояса Щорса, — никогда не слышал этой истории и никогда ее не записывал. У Щорсы странное чувство юмора...

* * *

Четко очерченный круг рассеялся, свет будто провалился внутрь станции, как пробка в бутылочное горлышко, Юлия остановилась перед входом на Геологическую. И сразу ощутила усталость. До сих пор она не давала себе отдыха, а сил почти не оставалось. Но здесь стоять нельзя: незакрывшиеся гермоворота превратили станцию в пустыню, радиационный фон явно повышен, не говоря уж о пыли, которую приносило ветром с поверхности. Девушка надела респиратор, с запозданием подумав о том, что нужно было сделать это еще на подходе к станции, но, убегая от собственного страха темноты, она потеряла счет времени и расстоянию, позабыв, что ее путешествие имеет какую-то цель и в пространстве: просто эти рельсы были единственным путем к Володе. О том, что туннель не бесконечен, Юлия совершенно забыла. А ведь на Площади еще помнила, намечая какие-то промежуточные точки: загрязненная и нежилая Геологическая, Бажовская, где можно будет что-то разузнать о караване.
Луч света скользил по стенам станции. Юлия оглядывалась, но не от любопытства, темнота — владения невидимок, можно пройти мимо кого-то и не заметить. Совершенно мертвый мир, необитаемый остров, на котором нет пищи и воды, а только камни. Есть ли еще в метро места, где люди просто живут? Сейчас, после погруженной в отчаяние Площади 1905 года и Геологической, напоминающей обратную сторону Луны, с трудом верилось в это. Туннель в сравнении с высоким сводом станции показался тесным, и Юлия непроизвольно наклонила голову. Свет фонаря заставил темноту отступить, страх постепенно уходил, ведь там, где заканчивается этот туннель, живут люди. Они видели караван, они видели Владимира. А вдруг он еще там? Или в этот самый момент уже возвращается домой! Теперь она чувствовала себя увереннее, острая боль отступала. Делать хоть что-то, даже просто идти, оказалось намного легче, чем ждать, изводя себя воображаемыми ужасами. К тому же, когда пыльная платформа останется далеко позади, можно будет снять надоевший респиратор. А вот надежда на то, что она скоро увидит караван, идущий ей навстречу, совсем пропала... Придется проделать весь путь до конца, пройти его вслед за Володей. Испытать то же, что и он. Эта мысль вызвала первую слабую улыбку за трое суток. Только не ждать. Не плакать, не отчаиваться. Представить, что Володя прошел здесь недавно. Его лицо задумчивое, хотя в туннелях надо соблюдать осторожность, он смотрит прямо перед собой, но видит совсем не то, что находится перед глазами. Так ей представлялось... А как было на самом деле? Юлия никогда не спрашивала об этом. Почему? Она обязательно спросит, когда встретит Владимира. На Бажовской или Чкаловской, где угодно, только бы найти! Впереди не было ничего, кроме тьмы, но каждый шаг приближал к цели.

Пульсация. Я вижу двух караванщиков, вцепившихся друг другу в горло. Их яростные, горящие неземным огнем взгляды прикованы друг к другу. Миг — и все растаяло. Пульсация.
Я не знаю, где правда, где ложь, память подсовывает невозможные сюжеты и распадается на сотни мелких, беспомощных осколков, которые могут ранить, если вовремя не убраться с дороги, ведущей в тысячи направлений, но всегда приводящей в одно только Прошлое.
Темная улица. Ее нет слишком долго, а телефон отвечает лишь длинными, бессмысленными гудками. Я не могу больше ждать, бесконечное ожидание убивает меня, мятущийся разум выводит на улицу — темную, коварную улицу.
Падает усталый снег, как и я, не выдержавший бессмысленного ожидания. Мы понимаем друг друга — я ищу Ее, а он — мой неожиданный небесный попутчик — мечтает о покое, даруемом стылой землей. Скоро наши пути разойдутся, но пока он доверчиво ложится мне на лицо и ждет, когда превратится в робкую, испуганную капельку воды, обреченную вскоре вновь обернуться льдом. Снежинки закрывают мои глаза и, тая, стекают по щекам холодными, жгучими слезинками. Я ищу Ее и не нахожу.

Еще один туннель... Какой долгий путь до Бажовской! Юлия устала до такой степени, что целью ей виделся не конец туннеля, а следующие несколько шагов. Смирившись уже с давящей темнотой, она теперь поддалась другому страху — что в конце пути? Чем дальше, тем более мрачные мысли порождало воображение, всё более подробными становились картины гибели Володи. Она отмахивалась от них, но видения, как надоедливые рекламные плакаты, приклеивались к памяти и не желали отступать. Чтобы не думать об этом, Юля вспоминала... Нет, не последние тяжелые три года! Сколько хороших минут и часов у них было... Теперь даже казалось, что только это в ее жизни и было. Остальное прошло, как в сером тумане. Жизнь без Володи не могла быть хороша. Жизнь без него вообще не могла быть. Но с ним — была...
В то утро Юлия проснулась от легкого укола: перышко из подушки. Извлекла на свет белого пушистого вредителя, который заставил открыть глаза раньше назначенного будильником времени, разглядывала, думая, что с ним теперь делать. А потом, прикрыв рот ладонью, чтоб не хихикнуть и не испортить шутку, поднесла перышко к носу спящего Владимира. Почти неосязаемый пух долго путешествовал по его лицу, и непонятно было, что разбудило мужа: легкие щекочущие прикосновения пера или ее с трудом сдерживаемый смех.
—   Юля... — Он еще не открывал глаз, но уже улыбнулся. Будет ли он так же радоваться, когда посмотрит на часы? Пока Владимир только пытался рассмотреть сквозь ресницы тот предмет, который не давал спать. —  Хулиганка.
Он дунул на перышко, оно улетело и потерялось в пододеяльнике. Как жаль, что образы, хранимые в памяти, неосязаемы. Ей сейчас так холодно... Или это только кажется? В отсутствие человеческого тепла она начинала ощущать реальный холод, только никакая одежда не может согреть, нужно что-то другое. Слово, улыбка, взгляд человека, который может протянуть руку помощи, крепко обнять, отгораживая от всех страхов. И не отпуская от себя.

Пульсация. Я помню его — сталкер с искалеченным, обожженным лицом. Он охранял наш караван, ушедший откуда-то, чтобы никогда не прийти никуда. Он стоит на коленях и плачет, его немигающие, залитые соленой влагой глаза пытаются увидеть ствол пистолета, что его собственная рука засунула в его же рот. Он видит лишь трясущуюся, заходящуюся в дрожи правую руку и свой большой палец, медленно оттягивающий тугой, сопротивляющийся курок. Он видит указательный палец — даже не палец, а его движение, которым медленно вдавливается спусковой крючок. Я хочу закричать, остановить сталкера, но понимаю, что давно уже опоздал. Пульсация.
Станция. Крошечный перрон посреди тянущегося во все стороны открытого, бесконечного пространства. И лишь тонкая змейка рельсов разрезает его пополам. Еще можно разглядеть последний вагон электрички, что привезла и оставила меня здесь, на пустынном полустанке. Но я не смотрю ей вслед — я ищу Ее.
Пыльная дорога еще хранит отпечатки Ее ног. Я узнаю их из тысячи и никогда не собьюсь, ведь я ищу Ее и не нахожу...

Слабый красноватый отблеск костра в конце круглого туннеля был похож на закатное солнце, еле проглядывающее сквозь облака. Она уже видела это... Не так много времени прошло. Вот только теперь ее Володя совсем не тот импульсивный романтик, каким она его знала, способный последовать за ней в деревенскую глушь, только бы увидеться хоть ненадолго. Какой радостью было встретить его, неожиданно, вдруг! Она всегда чувствовала присутствие Володи рядом с собой, а ему необходимо было видеть и ощущать реально, время без нее было для него потеряно. Потеряно для обоих. Ведь для них двоих ничего не изменилось... Только муж стал серьезнее на вид, в двадцать пять лет появилась седина в волосах, да и выглядел он теперь как солдат-контрактник. Три года назад, когда они оказались вместе в метро, Юля долго не могла поверить в то, что Володя рядом с ней. Это казалось чудом, не осознавалось сразу, только спустя некоторое время. И скоро люди заговорили о походах на поверхность... Только не он! И ей все равно, как он будет отказываться, и что будет объяснять. Никакая сила не заставит ее разжать руки! Туннели казались безопаснее. Когда станции начали обмен товарами, Владимир сразу присоединился к караванщикам. Юлии оставалось только ждать... Что же чувствовал он сам, уходя в туннель, через что переступал внутри себя? О чем думал? Юлия опять вспомнила, как они с Володей сидели рядом на теплом песке и, укрывшись от ветра одним полотенцем, смотрели на постепенно уходящее в морскую глубину солнце тревожно-красного цвета.

Пульсация. Они все кричат и не разобрать — от боли или ужаса. Я не слышу криков, звук давно умер, подернувшись пеленой непререкаемой тишины, лишь вижу перекошенные лица, разверзнутые в истошных воплях рты. И молчаливой тишине не скрыть смертельное отчаяние тех, кто недавно шел со мной — простых караванщиков и хорошо вооруженных сталкеров, охранявших казавшийся когда-то ценным груз и тех, кто должен быть продать его подороже. Я не помню имен — ничьих, ни одного, даже собственного. Это причиняет мне боль, я должен вспомнить, освободиться из клетки беспамятства, разорвать путы, пленившие сознание.
Пульсация. Под ногами мелкий прибрежный песок, а в лицо дует приятный, несущий долгожданную прохладу ветерок. Закатное солнце погружается в пучину беспечного южного моря, исчезая в его бездонной глубине.
Где-то среди волн Она. Ей нравится ночное купание — под небом, усеянном миллионом сказочных звезд, в ласковой воде, что щедро делится накопленным за день теплом. Она любит уединение опустевшего берега, что до самого утра принадлежит только нам двоим...
Глазами ищу Ее силуэт, силясь среди морской глади увидеть одинокую русалку, нежащуюся на волнах. Ищу и не нахожу...

Бажовская... Недостроенная и темная, мрачное и запущенное место, где собираются те, кому уж совсем некуда пойти. Станция-тупик с двумя входами, и попавшие туда редко возвращаются к цивилизации, застревая надолго под этим закопченным сводом. И даже на поверхность там нет выхода...
Люди напоминали собственные тени на стене, такие же серые и бесцветные. Неужели за три года можно так измениться, превратиться в первобытную общину, где еда достается по праву силы, а слабый, чтобы выжить, продает самого себя? Отдает свою жизнь, лишь бы только физически существовать... Есть ли смысл? Здесь небезопасно, но так нужен отдых... Осталось просто добраться до Чкаловской. Если бы это было просто... Но обитатели Бажовской не обращали на Юлию внимания: ничего не продает, у них еды не просит... Она не знала, сможет ли в случае опасности защитить себя, но люди, казалось, находились в каком-то оцепенении. Им ничего не было интересно, если от путника нет никакой пользы.
Надо только быстро пройти мимо и ни на кого не смотреть.

Пульсация. Дрожащий солдат — он ежесекундно озирается, боясь оставить за спиной пустоту, его движения дерганы, а резкие, порывистые жесты полны отчаяния. Он кружит и кружит на месте, не в силах остановиться, не в силах остаться один на один с бездвижной тишиной. Словно рыба, выброшенная на каменистый берег, солдат беспомощно трепыхается перед ликом враждебной, убийственной стихии. Человек не живет во мраке, ему чужды тишь и застывшее безмолвие.
Я знаю его. Знал. Это был его первый конвой, первый караван в жизни. По иронии злой судьбы, ставший единственным и последним. Скоро солдат упадет без сил, его тело еще будет биться в конвульсиях, а мышцы — беспорядочно сокращаться, но сознание уже угаснет, захлебнется потоком злого, выжигающего жизнь адреналина. Пульсация.
Раннее утро. Спокойное майское солнце осторожно заглядывает в небольшую щель, оставшуюся между шторами. Оно любопытно, ему очень хочется проникнуть в наши сны, осветить ярким, игривым лучом наши безмятежные лица. Оно приветствует нас, призывая в мир яви, указывая обратный путь с той стороны грез. Путеводная звезда, возвращающая своих чад из сладостного небытия.
Я нехотя открываю глаза и тут же щурюсь, не в силах вынести обжигающего и чуть насмешливого солнечного «взгляда». Сознание продолжает цепляться за исполненное покоем волшебство потустороннего мира, но тело уже готово к новому дню.
Тяжело приподнимаюсь на кровати, взглядом ищу Ее и не нахожу. Простыня еще хранит тепло Ее тела, но Она ушла... Я должен найти Ее.

—   Не надо туда ходить...
Женщина смотрела на Юлю с любопытством и чем-то отличалась от многих обитателей этого сумрачного уголка метро. Тем, что не утратила способности интересоваться окружающим миром, ей еще виделось какое-то «завтра», которое, может быть, будет отличаться от остальных однообразных дней.
—   Почему?
—   Там страшно. Нет, не думай, что я просто темноты испугалась... Там нечто похуже.
—   Там мой муж. Владимир... — Юля указала на туннель, который для нее был теперь последним отрезком пути.
—   Никто не выходил оттуда уже несколько дней.
—   Но ведь караван прошел на Чкаловскую?
—   Прошел.
Остановку можно использовать для отдыха, она просто поговорит с женщиной и сразу пойдет дальше! Володя, подожди еще немного... Юлия присела рядом с ней, сама не зная, что хочет спросить или услышать. Эта женщина видела Володю, пусть даже не отличая его от других караванщиков, он был просто человеком, который прошел мимо. Надо спросить о нем. Собраться с силами и спросить...
—   Там что-то есть. — Женщина смотрела на туннель. — Не могу войти туда. Я видела странное место, которого там раньше не было. Кости на полу... Издали плохо видно, а близко я не подходила. Убежала, и даже не помню, как оказалась на Бажовской! Вернуться не могу. И дальше пойти — что-то не пускает. Даже в другой туннель зайти страшно... Жду, когда это пройдет. Мне ведь до Динамо надо было добраться...
—   А мне — до Чкаловской.
Он должен быть там. Юлия ясно видела перед собой лицо Володи, удивленное и счастливое, ведь он не ожидал ее увидеть, а она пришла!
—   Ты не понимаешь? Ты там не пройдешь. Останешься в туннелях. Вернись обратно, пока не поздно.
—   Там Владимир.
Где бы он ни был, он не здесь. Черная дыра туннеля — единственный путь.

Пульсация. Патроны давно закончились, но перепуганный караванщик давит и давит на спусковой крючок автомата, посылает несуществующие пули куда-то в темноту. Что видит он там, где нет ничего? Что боится разглядеть в абсолютной черноте туннеля?
Они все умерли. Все мои спутники мертвы. Страх убил всех. Даже этот несчастный караванщик, из последних сил хватающийся за бессильное и пустое оружие, уже обречен. Нечто, ведомое лишь его мечущемуся в истерике сознанию, предрекает неизбежную смерть — беспощадную и неотвратимую.
Я тоже во власти бесконечного ужаса, он сжимает мое горло, давит на грудь, не дает дышать, он хочет выпить мою жизнь до дна... Он ведает все мои страхи, читает воспоминания, словно книгу.
Я всегда боялся потерять Ее, знал — однажды это случится и оттого боялся во много крат сильнее, шел против предначертанного, надеялся обмануть судьбу... Если я не найду Ее, то ужас похоронит меня, погребет заживо под непереносимой многотонной тяжестью, имя которой — забвение.
Пульсация.
Имя. Его нет. Скрыто под слоем вековой пыли. Всего несколько букв, заключивших в себе Ее имя. Я должен вспомнить.
Ее голос слегка подрагивает. Она всегда стеснялась петь при мне. Любила эту песню, но все равно стеснялась. «Моя звезда всегда со мной...»
Если открыть глаза — по ту сторону век окажется Она. Немного смущенная, застенчиво улыбающаяся. Но я не могу... печать забытья залила глазницы горячим воском. Только имя, Ее имя способно пробудить ото сна, превратившегося в кошмар...
Но я забыл. Память выжжена дотла.

Юлию начали одолевать сомнения: а может быть, надо просто подождать тут? Как не хотелось идти туда, она всего лишь слабая женщина, которая уже проделала больший путь, чем могла и должна была. Просто подождать, и он придет сюда. Почему же еще не пришел? Пришлось признаться самой себе: дело не в том, что она устала. Она боится. Боится идти в туннель, о котором предупреждала женщина. Кого слушать? Предостережение незнакомки, голос собственного разума или свое сердце? Володя... Как хотелось быть рядом с ним. Прямо сейчас! Но уверенность таяла, решимость остывала, сил не было. Нет сил преодолеть еще один туннель. Опять надеяться и ждать, опустив руки, ждать неизвестно чего? Но ожидание убивает, она уже потеряла слишком много времени на ожидание, теперь уже поздно оглядываться назад, она почти у цели, еще немного, и Володю можно будет увидеть не только в собственных воспоминаниях! Несмотря ни на какие страшные истории, она не должна забывать, куда идет. К кому идет... Разум настаивал: надо собраться с силами. Сердце противоречило: нельзя медлить ни минуты, он ждет тебя. Покой можно было найти только в его руках, с Володей ей будет уютно и безопасно. Но его здесь нет, она могла всего лишь вспомнить... Как было. За окном шел дождь, стучал по подоконнику. Надоело просто смотреть в окно, и Юля прикоснулась к стеклу пальцем. Следа не осталось, тогда она подышала на стекло и начала выводить в небольшом замутневшем круге свое имя. «Ю»... Когда рисовала поперечную черточку, раздался неприятный скрип, «Л» выводила уже более осторожно, «Я»... Он всё знает, знает, что любим... И все-таки... Володя взял ее за руку, не дал дорисовать остальное.
—   Детский сад! Сейчас и плюсик нарисуешь? — И вторая рука до стекла не дотянулась, была поймана, Юлия ощутила привычное, родное тепло. — И сердечком обведешь?
Она улыбнулась, закрыла глаза от смущения, хотя муж стоял за спиной и не мог видеть ее лица. Перед ними быстро исчезал след на стекле с ее именем. Юля. Одна только Юля, без Володи...

Пульсация. Кости, кругом одни кости. Скоро это место так и назовут — Костница. Усыпальница для людей, убитых собственным страхом. Я заперт здесь. Обречен на вечность в лабиринте увядающей памяти.
Мне страшно. Я ничего не чувствую, кроме страха. Здесь нет ничего иного, только неизбывный страх. Мы с ним одни посреди пустоты, построенной из костей существ, которых нет.
Пульсация.
Дыхание, отпечатавшееся на затуманившемся зеркале. Ее дыхание, застывшее причудливым рисунком на стекле. Нежные, красивые пальцы осторожно касаются гладкой поверхности — с той стороны! — и выводят странные узоры. Перевернутая «Ю», наклоненная в неправильную сторону «Л», латинская «R»...
Пустота взрывается, мой голос терзает ее, превращая в тлен. Тишина отступает, убоявшись моего отчаянного крика. Пелена вечной ночи разрывается, пронзенная Ее именем!
Юля!
Я смеюсь и плачу.
Юля!
Буквы, сложившиеся в слово, рвутся наружу.
Юля!

Она даже и не заметила, как тусклый неверный свет с Бажовской остался позади. Темнота вокруг уже не была препятствием, ей слышался голос: «Юля!» И еще раз... Голос Володи из глубины туннеля: «Юля!» Повторялся, звучал как будто между ударами сердца. Нет, в одном ритме с ними. Вместо них. «Юля!» Где-то впереди, ошибиться с направлением невозможно. Туннель ведет прямо. Прямо к нему! Хотелось крикнуть в ответ, но она боялась не услышать голос. А он слышался настолько отчетливо, именно так Володя ее звал, когда... Когда? Она не могла вспомнить.
Юлия не сразу поняла, что ее путеводная нить исчезла, и ей только кажется, что кто-то зовет. Повторенное в последний раз, ее имя было просто собственной галлюцинацией. Она хотела слышать! Вот теперь начала сама звать мужа, но никто не ответил. Ей просто показалось? Нет, так не бывает! Не так... Слишком жестоко. Теперь она ощутила, что пол туннеля неровный, не могла вспомнить, сколько пробежала по нему, и понять, как раньше не заметила этого. Юля включила фонарь, лучом нащупывая дорогу, даже при свете двигаться вперед было нелегко. Потому что теперь не было уверенности, что Владимир ждет ее здесь неподалеку. Почему-то вместе с его голосом исчезла и сила, которая подгоняла вперед. Разве она перестала искать? Разве она не надеется увидеть его? Надеется. Но теперь не так уверена. Той магии, которую подарил голос, больше не было. Помощи неведомой силы, которая позволила услышать, уже не дождаться. Вспомнила: «Юля!» — бледная тень того узнаваемого, любимого голоса, скорее мысль без интонаций... Может, если она вспомнит, где уже слышала свое имя, точно так же, с такой же радостью и одновременно неуверенностью, голос снова оживет и поведет ее?
Юлия споткнулась, и раздался звон металла о металл. Она направила на звук фонарь, рука дрожала, и луч света никак не мог захватить этот предмет, только сделав шаг вперед, увидела автомат, провалившийся в промежуток между шпалами. Откуда в пустом туннеле взялось оружие? Почему оно осталось здесь, и его никто не подобрал?.. Стены вокруг были покрыты следами недавней перестрелки, дырки от пуль казались совсем свежими, белый изнутри бетон резко контрастировал с темно-серой поверхностью. Даже запылиться не успел. Юлия никогда не подозревала, что разбирается в таких вещах, но за несколько секунд увидела всё то, что происходило здесь совсем недавно... Фонарь, которым она в испуге водила из стороны в сторону, осветил разбросанные гильзы, мешки, те самые, с Площади, еще несколько автоматов, темные пятна на стене и на полу. Преодолевая страх и отвращение, она прикоснулась к ним рукой. Кровь высохла, впиталась в дерево шпал, но пятна на рельсе еще не успели превратиться в коричневый порошок... Совсем недавно! Кто в кого стрелял? Почему оружие осталось лежать брошенным и никому не нужным? Володя! Какое отношение это всё имеет к нему?!
—   Володя!
Юлия кричала, звала мужа по имени, не понимая, зовет его, потому что ищет и не может найти, боится за него или просит о помощи.
—   Володя... Где ты? — Последние слова прозвучали почти шепотом. Но ведь был его голос, ей не показалось! Подземелье не может творить с сознанием такие подлые шутки! Не должно. Это бесчеловечно... Но у метро нет своей души, оно может только отбирать чужие. Души... А где же тогда тела? Автоматы брошены, как ненужные вещи, а ни одного человека нет, ни живого, ни мертвого. Где же они все? Где Володя? Что это за место, почему так страшно?! Хотелось сжаться в комок и закрыть лицо руками. Не двигаться с места, не искать больше, даже не пытаться... Но она должна идти дальше. Найти того, кого ищет. Она и в самом деле закрыла глаза, чтобы не видеть этих стен. И увидеть Владимира. Уверенного в себе, сильного, любимого. Но вспомнилось совсем другое... Юлия в тот день собиралась уезжать. Ее лицо еще ощущало прикосновение губ Володи, а он уже, не оглядываясь, выходил из вагона... На перроне, казалось, стоял совсем не тот человек, который только что помог уложить на полку вещи. Владимир и не подумал прятаться от холодного дождя, только всматривался в окно, пытался разглядеть ее. Люди пробирались к своим купе, приходилось уступать дорогу, они мешали Юлии подойти к окну, чтобы Володя ее увидел. Он продолжал смотреть куда-то, где, как ему казалось, должна появиться она. Ждал, не двигаясь с места, он не уйдет, не попрощавшись еще раз. Юлия смотрела на него, потом поняла, что Володя просто не видит ее в темном коридоре, надо подойти ближе к окну. Она еще никуда не уехала, а он уже был таким... растерявшимся, промокшим, потерянным в своем одиночестве. Он остается. Без нее. Владимир смотрел в окно, а Юлия чувствовала каждую холодную каплю дождя на его лице, как будто ее собственные волосы тоже намокли, и теперь вода заползает под одежду. Холодно, сыро, неуютно на улице, нужно уходить под крышу, в тепло, но он не уйдет, пока не увидит Юлю. Он звал ее, но стекло не пропускало звука. Юлии, наконец, удалось подойти ближе к окну, он увидел...

Пульс... пуль-са-ция. Мертвые. Мертвы. Умерли. Смерть. Страх свел с ума. Сумасшествие. Карусель из слов, лишенных жизни. С-мерть. У-мерли. Мерт-вецы. Караван мертв, каждый у-мер в одиночестве, наедине со своим страхом. Я схожу с ума. С-мерть пульс-ирует в моих висках... П-у-л-ь-с-а-ц-и-я...
Мириады капель воды рушатся на остывающую, дышащую осенью землю. Я могу разглядеть каждую из них, но смотрю сквозь дождь, его плотная, обжигающе холодная пелена не может укрыть скорый поезд, который увезет Ее от меня. Гладь равнодушного стекла покрыта слезами оплакивающего нас неба. Оно бьется, стучит в окно упругими, косыми струями яростного, неистовствующего ливня, но врезаясь в неподатливую прозрачную преграду, разбивается на неисчислимое множество осколков-капель и бессильными ручейками стекает вниз. Перрон, каменный истукан, впитает соленые слезы небесного свода и похоронит его и мою тоску в трещинках грязного, изломанного асфальта.
Я не могу пробиться через толщу безмолвного окна, взгляд упирается в собственное отражение. Есть ли с той стороны Она? Припадаю к мокрому стеклу, но вижу лишь свои глаза, уставившиеся в отчаянную пустоту. Мрак, царящий в поезде, смеется надо мной и превращает плоскость окна в кривое зеркало, где может отразиться лишь боль и безумие...
—   Юля!
Крик, словно молот, набат в умирающих сумерках.
—   Юля!
Глаза. Они проступают сквозь отражение, заслоняя все остальное. Ее глаза изумрудного цвета, смотрят на меня с той стороны. Через миг они исчезнут — состав содрогается огромным железным телом и приходит в движение...
Но я нашел Ее. Она по ту сторону мчащегося прочь поезда-призрака, имя которому Смерть.

—   Юля!
Голос звучал совсем рядом. Она увидела Владимира, он звал ее и прислушивался, неуверенно оглядываясь по сторонам. Посмотрел прямо на нее. Он все время был здесь, а она даже не заметила?
—   Володя!
Ее рука натолкнулась на невидимое препятствие, сильно ударилась обо что-то, фонарик отлетел в сторону и погас, но каким-то образом она продолжала видеть мужа. Что за сила обитает в туннеле, сила, которая подарила ей возможность увидеть Владимира?! И эта сила поставила стену между ними, совершенно неприступную и не поддающуюся никаким ее усилиям.
—   Володя! Господи, да что же это такое?!
Юлия старалась пробить эту преграду, руками, до боли в разбитых пальцах, но безуспешно; обманчиво-прозрачная, она прочно стояла между ними. И теперь Владимир смотрел куда-то в пространство, как будто потерял Юлию из виду. А она, вытирая слезы с глаз одной рукой, другой безостановочно пробовала достучаться, привлечь его внимание. Уже понимая, что по ту сторону он не видит и не слышит ее. И она ничего не может с этим сделать. Сдаться? Никогда! Страшно уже не было, Юлия знала: все, что она хочет и к чему стремится, находится по ту сторону. Или эта преграда ее пропустит, или... Или ничего больше не нужно. Не важно. Незачем.

Пульсации больше нет. Время остановилось. Иссякло. И некому перевернуть песочные часы.
Я нашел Ее. И потерял. Призрачная грань разделила нас. Любящие глаза смотрели на меня всего лишь мгновение, а потом пришло одиночество.
Чье злобное проклятие разлучило нас? Увидеть и потерять... Чья невыносимая жестокость закрыла мои глаза и лишила возможности видеть Её?
Я не помню себя, память мертва, и впереди лишь провал, за которым не будет совсем ничего. Слова уходят, стирая следы на песке, оставляя от воспоминаний лишь пепел. Путеводная нить истлела, и сознание больше не бьется мотыльком у гаснущей лучины. Одно только имя удерживает от прыжка в пустоту. Якорь, не дающий сорваться... Юля, не дай мне сделать последний шаг...

Стоя на коленях, Юлия прижималась щекой к этой проклятой стене. Володя... Он не слышал, рассеянно смотрел на нее и сквозь нее, как будто она была так же прозрачна, как эта несуществующая и непреодолимая преграда. Володя... Он не видит! Она снова царапала стену, била по ней ладонями, не ощущая боли. Боль была не здесь. Уже не было боли. Она сама была ею. Казалось, что стена немного поддается под ударами, но только казалось. Он не слышал. Володя! Юлия звала его, но он только жадно вглядывался куда-то, где только что видел ее. И взгляд скользил мимо.
—   Володя! Почему? Почему это происходит?!
И теперь она не может протянуть руку и прикоснуться к нему. Почему она столько времени отдала не ему?! Володя... Двигаясь вдоль стены, Юлия пыталась поймать его взгляд. Пусть посмотрит еще раз, неужели не чувствует, что она здесь, в двух шагах? Он всегда сам искал ее, шел за ней, а теперь не находит... Не чувствует?
—   Володя! Я... — Голос сорвался, она беззвучно шевелила губами, но он должен услышать. А если он не услышит, она скажет самой себе. — Я здесь. Я люблю... — Больше нечего было сказать. Его лицо расплывалось перед глазами, она испугалась, что он опять исчезнет, вытерла слезы, лицо мужа оставалось таким же отстраненным, он прислушивался к чему-то внутри себя, а Юлию не слышал. Почему Владимир снова не позовет ее?
—   Как я без тебя?
Впервые возникла эта мысль. Без него... Как можно, ведь они вместе. Их же нельзя разделить. Но они оказались по разные стороны. Он уходит... Что же не дает уйти вместе с ним? Не позволяет сбыться единственному желанию... Преграда не стала тоньше, по-прежнему не поддавалась, она начала понемногу липнуть к рукам, незаметно, становясь всё больше похожей не на стекло, а на живой организм. Паутина. Плотная и гибкая. Она не выпустит того, кто попался. Юлия и не сопротивлялась. Только смотрела вслед Владимиру, который уходил в темноту, спокойный, забывший всё, что раньше знал. Который ничего не помнил и ничего не чувствовал. Не слышал и не видел. Не любил.
Владимир, который ее не любит. Мог ли существовать такой Владимир? Она его видела и не верила собственным глазам. Пальцы теряли чувствительность, намертво прилипнув к невидимой стене. Она понимала это, но не придавала значения. Когда всё, что ты видишь — это любимый человек, вдруг в один момент переставший быть родным и близким, уже не до того, что чувствуют твои руки. Сердце перестает существовать. Нет мыслей. Нет ничего. Остается пустая оболочка, и безразлично, что с ней происходит дальше. Она боялась его потерять, и это произошло. Вот сейчас, прямо сейчас и происходит... Ничего нельзя сделать. Юлия только заметила, что смотрит сквозь собственную полупрозрачную руку, которая постепенно становилась частью этой стены. Не имеет значения. Он ушел. Больше не видит ее. И если каким-то образом можно быть ближе к нему — она будет. Пусть недолго. Но она еще видит Владимира, он не потерян окончательно. Ближе к стене... Тело почти не ощущалось. Едва улыбаясь, Юлия уже не думала — чувствовала мысль: «Я обманула. Мне не страшно. Пусть я всегда буду здесь... Или не буду вообще. Нигде и везде вокруг него. Только бы не смотреть на него вечно С ТОЙ СТОРОНЫ. Не страх воплотился — просьба выполнена. Последняя просьба. И будь ты проклята, преграда на моем пути!»
Я долго шла за тобой. А ты проходишь мимо... И опять только провожаю взглядом, не в силах сдвинуться с места. Но я рядом. Всегда рядом. Пусть ты не видишь, не чувствуешь меня. Ты забыл. Я помню. Эти воспоминания будут со мной, они, как маяк в ночи, дают возможность видеть тебя, дарят мне силу. Когда-нибудь наши взгляды встретятся, но ты уже не будешь помнить. Я буду. Моя любовь окружает тебя, как кокон, как защита, она не даст тебе исчезнуть в небытие, сбиться с пути, который ты не сам выбрал... Но которым ты следуешь. Без меня, не помня ничего. Ты один, но это только иллюзия. Ты просто не осознаешь этого...
Нам не покинуть этих пределов. Я не отпущу тебя. Ведь вовне ты существовать не сможешь. Ты жив, пока я тебя помню. И без меня — тебя нет.

* * *

Отчаянные слова истончаются, превращаясь в песок. Трубка в руках Ивана осыпается серым, невесомым пеплом, исчезающим прямо в воздухе.
Будки больше нет и, возможно, никогда не было. Реален только туман и могучая фигура Мастера Вита, терпеливо дожидающегося невдалеке.
Нужно сбросить оцепенение, найти силы, чтобы сделать несколько шагов, произнести извинения и благодарность.
—   Прошу прощения, Мастер Вит, что заставил так долго ждать...
—   Тебя не было минуты две. От силы три. Я способен вынести столь «длительное» одиночество, — Вит улыбается. Чуть хитро. Он всё понимает. Он слишком давно стал частью странного и непознаваемого Пояса Щорса. — Ты получил ответ на свой вопрос?
Иван едва заметно пожимает плечами:
—   Не знаю, Мастер... У нас на станции книги, особенно детские, всегда были в дефиците, и дед перечитывал мне их — все те немногие, что нашлись — по сотне раз. Была среди них неправильная, «Финист — Ясный Сокол» называлась. Там девушка искала своего любимого, чтобы спасти от беды, но ведь это мужское занятие — спасать тех, кого любишь... Кажется, сегодня Пояс рассказал мне «Финиста» на свой собственный лад...
Мастер Вит выглядит искренне пораженным:
—   История Финиста объясняет появление Щорсы? Верится с трудом! С очень огромным трудом!
—   Если не верите мне, — Иван растерянно хмыкает, — спросите у самого Пояса. Он обязательно ответит.

Вячеслав Бакулин
КОРОЧЕ, ВСЕ УМЕРЛИ

«Четыреста пятидесятый» — так зовут это место дозорные. Четыреста пятьдесят долгих, как память о прошлом, метров до дома. Света. Жизни. Всего четыреста пятьдесят. Целых четыреста пятьдесят. Еще полсотни метров на север во мраке туннеля — и покажется облезлый пограничный столб, отмечающий конец владений ВДНХ. А дальше... дальше не отваживаются ездить даже патрули на мотодрезинах с тяжелыми пулеметами.
Здесь всегда темно и тихо, но эта тишина коварна и обманчива. А еще любой звук в ней кажется куда громче и тревожнее тем, для кого Вселенная сузилась до бетонных сводов Московского метро.
Стук капель воды...
Неясный шорох...
Далекий лязг металла...
Шаги...
Артём сидит на ящике, поставив автомат между коленей, и, не мигая, смотрит в костер. В промозглой темноте, окружающей «четыреста пятидесятый», этот единственный источник света кажется таким слабым и ненадежным. Будто не он разгоняет окружающий дозорных мрак туннеля, а наоборот, тьма лениво облизывает невысокие язычки огня тяжелым, холодным, влажным языком. Безжалостно вытягивает тепло из углей и человеческих тел.
 Бррр!
Против воли поёжившись и плотнее запахнув ворот куртки, паренек смотрит на второго дозорного, сидящего напротив — голова склонена, локоть правой руки стоит на колене, кулак подпирает плохо выбритую щеку. Как видно, напарник задремал, что и немудрено — «собачья» вахта в самом разгаре. Хотя здесь, в туннелях, никогда нельзя с уверенностью сказать, день сейчас или ночь. Особенно когда такая тишина, как сейчас. Тишина...
Внезапно Артём осознает, что не слышит обычного тихого посвистывания, сопровождающего сон товарища.
—   Пётр Андреииич! — шепчет он, подавшись вперед и напрягая слух.
Тишина. Кроме гулкого буханья крови в ушах и шипения, с которым огонь выдавливает влагу из сырых досок в костре, не слышно ни-че-го. Кажется, старший не дышит.
Паренек холодеет.
—   Пётр Андреич! — он вскакивает с места, совсем позабыв об автомате. «Калаш» падает, громко лязгнув о бетон.
—   А? Что? Стоять!
От облегчения Артёму хочется рассмеяться.
—   Да я это, Пётр Андреевич. Я! Задремали вы...
Со щелчком переведя предохранитель автомата обратно в верхнее положение, старший откладывает оружие, трет кулаками глаза, потом с хрустом потягивается и смачно зевает.
—   Ох, разморило! Молодец, что разбудил. Ну как проверка? За сон на посту у нас сам знаешь... Ты, это... плескани-ка чайку.
Обрадованный Артём проверяет помятый закопченный чайник — еще не остыл! — и наполняет эмалированную кружку знаменитым на все Метро грибным чаем. Потом, подумав, наливает и себе.
Несколько минут оба молча прихлебывают горячий отвар, грея пальцы о теплый металл, а потом младший просит:
—   Пётр Андреевич, расскажите что-нибудь.
—   Что-нибудь! — передразнивает его напарник. — Сказку, что ль? Про деда, бабу и Курочку Рябу?
—   Почему сразу сказку? — обижается паренек. — Скажете тоже!
Он отставляет в сторону недопитый чай, достает из кармана грязноватую тряпку и принимается с преувеличенной тщательностью протирать свой старенький «калаш», поворачивая его то так, то эдак. Весь вид Артёма выражает неподдельное возмущение тем фактом, что кто-то усомнился в его взрослости. А ведь ему третий десяток пошел! Он еще до Катастрофы рожден, и даже на поверхности был однажды — уже после . Совсем недолго, правда, но все-таки...
Вид паренька такой комичный, что Пётр Андреевич не может сдержать добродушной усмешки:
—   Не кипятись, воин! Того и гляди шапка на голове начнет подпрыгивать, как крышка на чайнике.
Артём бурчит что-то неразборчивое, но вязаную шапочку все же натягивает пониже, чем вызывает еще большее веселье старшего. Тот смеется настолько заразительно, что суровая мина паренька против воли тоже сменяется улыбкой.
—   Зря ты так со сказками, Тёмка, — отсмеявшись и вытерев с глаз набежавшие слезы, качает головой дозорный. — Ведь сказки, они что?
—   Что? — заинтересованно переспрашивает Артём.
—   В них мудрость человеческая! — торжественно поднимает палец старший. — Недаром говорится: «Сказка ложь, да в ней намек! Добрым молодцам урок». Чьи слова, знаешь? То-то! Пушкина, брат. Великий человек был.
—   Нацист, что ли? — хмурится Артём. Дескать, и мы кое-что знаем. В курсе, кто на Пушкинской обитает. И великих там — с фонарем не сыщешь!
—   Нет, блин. Негр! — фыркает Пётр Андреевич и укоризненно качает головой: — Вот ты ж, дитя подземелья! Чему тебя только Сухой учит...
—   Чему надо, тому и учит! — паренек тут же встает на защиту отчима. — А вам бы только издеваться!
—   Ладно, не петушись... Так о чем я? Да, о сказках. Здорово за последние двадцать лет мир изменился, друг Артём. И сказки в нем теперь другие. Ты таких, поди, и не слышал. Вот, например, про деда, у которого не было бабки, зато много бабок, а еще внучка. От того дед и умер. Хотя умерли в этой сказке... короче, все умерли. Ну как, интересно?
Артём, глаза которого горят от предвкушения новой истории, кивает, весь обратившись в слух, и Пётр Андреевич, откашлявшись, начинает свой рассказ.

* * *

Правда или нет — не знаю, но челноки говорят, что жил на Кузнецком мосту один торговец. Не сказать, чтоб совсем старик, но и немолодой уже мужик — солидный, основательный, авторитетный. А уж о его лавке под названием «Универсам» на все Метро слава шла. Чего там только не было! А если чего и не было, для клиента, обеспеченного и нежадного, Макарыч — так торговца звали — готов был расстараться: у челноков или сталкеров заказать.
Жил Макарыч не один, с внучкой Алёнкой. Неродной ему девчонка была, приемной. В первые-то годы после Катастрофы много детишек без родителей остались. Вот одинокий мужик и пожалел одну такую, пригрел. Не от большой любви или из доброты душевной, конечно, по чистому расчету: несмотря на достаток, женщины в его жизни надолго не задерживались — суховат, грубоват, жадноват. А тут: и кухарка, и домработница, и помощник в магазине — да все бесплатно. Не перечит, опять же — знает, кому всем обязана.
А уж как подросла Алёнка, понял Макарыч (его к тому времени на станции все чаще просто Дедом звали): вот и еще один долгосрочный вклад нежданно дивиденды принес. Красавицей девка стала, а на красоту покупатель всегда сыщется, хоть до Катастрофы, хоть после. Если так подумать, то «после», оно даже актуальнее — с красотой-то сейчас, сам знаешь, тяжеловато... Опять же, родных детей Макарыч не прижил (по крайней мере, не знал о таковых доподлинно), вот и выходит — быть Алёнкиному мужу наследником всему немалому богатству Дедову. Так что к выбору мужа для внучки Макарыч подходил со всей серьезностью: не спеша, будто особо ценный товар торговал. Да вот беда: не было ни на Кузнецком мосту, ни на соседних станциях подходящей кандидатуры. Разве что Жучка с Китай-города.
То есть, разумеется, Жучкой он лет двадцать лет назад был, когда трудным подростком из подмосковной Малаховки, в день Удара на метро ехал. И некоторое время потом, когда уже к китайгородским прибился. А теперь за старую кличку иному может и в рыло прописать. Ведь Иван Жуков — хоть и не пахан, но и совсем не рядовой «браток». Заматерел, оброс полезными связями, жирком оброс... Жирка, если честно, можно бы и поменьше, а совести — побольше, но совесть не патрон, товар не шибко ходовой. Зато хитрости да сметки деловой Ивану не занимать. Одним словом, типичный бригадир или «бугор», как говорят в Треугольнике. И Алёнка ему очень по душе.
Увы, совершенно без взаимности. Девятнадцатилетней егозе, конечно, время от времени снится толстый, вечно потный и одышливый Жучка, которому в двери уже вовсю сороковник стучится, но — исключительно в кошмарах. Особенно когда раздевает девчонку не только холодными и немигающими, как у змеи, глазками. И потом, сердце Алёнки давно уже отдано Репке.
Илья Репин — самый удачливый на Кузнецком мосту сталкер. И вообще он самый-пресамый замечательный на свете. Молодой, сильный, красивый, смелый, веселый... В общем, возьми любую черту характера противного Жучки да выверни наоборот, и получится мил-друг Илюша. Одна беда — не задерживаются в Репкиных руках патроны. Любит сталкер гульнуть на широкую ногу (особенно после удачной вылазки), поя-кормя за свой счет чуть не полстанции, никогда не отказывает, если кто в долг попросит, одежду и снарягу берет только самую лучшую и дорогую. А вот хабар, наоборот, часто задешево сдает, не торгуясь. Да и бесшабашен, жизнью не дорожит. То и дело головой рискует не за барыши даже, а просто из чистой любви к риску. Кто перед Новым годом прется на поверхность, разыскивая игрушки для станционной ребятни? Репка. Кто на спор от родной станции до самой Третьяковской с одним пистолетом дошел? Репка. Кого можно с легкостью на самый сумасшедший заказ подписать, банально «на слабо» взяв? Все его же, Репку. Выслушает, почешет в затылке, хмыкнет: «Да проще пареной репы!» и пойдет собираться.
Так что Дед, хоть и пользуется регулярно Илюшкиными услугами, немалые барыши с того имея, о таком зяте и слышать не хочет. Выгоды с него в этом статусе чуть, зато рисков — пальцев не хватит загибать. Во-первых, родственник — не наемник, его с легкой душой на верную смерть не пошлешь, по смешной цене добычу не скупишь и втридорога понравившийся нож не впаришь — люди коситься станут. Во-вторых, это давнего делового партнера в случае чего не уважить нельзя, а деду собственной жены отказать — запросто. В-третьих, ну как и впрямь остепенится Илюшка да забросит опасное ремесло сталкерское? Другого такого добытчика Деду днем с огнем не сыскать. В-четвертых, съедет Алёнка к мужу, и останется Дед на старости лет один. И скучно, и затратно — или сам стирай, готовь да штопай, или чужим за услуги доплачивай. А в-пятых (и в-главных), сталкер никогда не знает наперед, вернется ли он с поверхности. Вот изменит Репке ветреная девка-Фортуна, и сложит парень свою лобастую, коротко стриженную голову, выполняя очередной заказ. Кому нужна будет Алёнка-вдова, да еще, не приведи Хозяин Туннелей, с детишками малыми на руках? Кто их кормить-одевать станет? Дед? Ну уж дудки! Никакой любви...
Вот как-то раз приходит к Деду Жучка ни свет ни заря и объявляет: так мол и так, беда случилась. Один из «смотрящих» на Треугольнике то ли съел не того, то ли веселая девица его одарила тем, что лучше бы при себе оставить, короче, совсем худо пахану. Братва не пожалела патронов, аж из Ганзы привезли самого авторитетного лепилу, врача то есть. Тот два часа пахана ощупывал, языком цокал, перед рожей руками крутил и мудреными словами ругался. Потом нацарапал на бумажке название какого-то лекарства — во, гляди, без пол-литры довоенной хрен выговоришь! — и сказал, что, ежели быстро начать принимать, то шансы есть. Только предупредил, что редкое очень. Не без труда загрузил в дрезину гонорар и сделал ручкой, ссс... ветило! Так что на тебя вся надежда, Макарыч! Братва, не торгуясь, заказ оплатит, но чтоб срочно.
И мешок немалый с авансом на стол — бух!
Дед, понятное дело, тут же к Репке кинулся: выручай, Илюша! Серьезные люди просят, серьезные деньги дают. Как ни крути, отказывать неразумно: и не поймут, и обидятся. Мне-то, старому, что, я пожил, а вот Алёнку жалко...
Знал Дед, на что упор сделать. Услышав любимое имя, сталкер традиционно почесал в затылке, уточнил: «Редкое, значит?» и ненадолго задумался. Пока он думал, Дед аж дышать боялся, чтоб не спугнуть удачу. Пронесло — лицо Ильи озарила шальная улыбка, а глаза загорелись, как у скрадывающего добычу кота Куклачева, не к ночи будь помянуты оба! Проговорив, будто сплюнув, свое коронное: «Да проще пареной репы!», сунул сталкер бумажку с названием лекарства в карман и отправился собираться в рейд.

Как оказалось, проще — да не совсем. Три дня и три ночи пропадал где-то Репка. Дед от волнения ногти чуть не по локоть сгрыз, Алёнка каждый час к «герме» бегала, узнать у дозорных, не слышно ли чего, Жучка — и тот дважды приходил, смотрел на всех многозначительно и сурово.
Наконец, вернулся сталкер — все патроны расстреляны, «химза» порвана да окровавлена, сам от голода и усталости аж шатается, едва ноги переставляет. Где был, что видел — о том молчок, но главное — заветные таблетки при нем. Целая упаковка!
Дед, рад-радешенек, оставил счастливую Алёнку вокруг спасителя хлопотать, а сам к заказчикам кинулся.
Не обманули Китайгородские, расплатились за лекарство честь по чести. Возвращался Дед не хуже знаменитого доктора — на дрезине с сопровождением и с заверением вечной дружбы всего Треугольника. Вот, думал, повезло. Поймал удачу за хвост!
Ошибся...
Через несколько дней заходит к нему в гости оклемавшийся Репка, да под чаек грибной старый разговор заводит: отдай, Макарыч, за меня Алёнку. Дед привычно отвечает: рано еще девке замуж, да и на кого я останусь? Ну и все прочие аргументы про опасную и непредсказуемую сталкерскую долю — прицепом. Только Илья на своем стоит: я, говорит, тебя выручил, чуть голову не сложил, проклятые таблетки добываючи, теперь твоя очередь. Макарыч ему: во-первых, не бесплатно выручил. Вспомни, сталкер, сколько ты с того заказа поимел. Во-вторых, сам ведь согласился, добровольно. И я тебе кроме оговоренной суммы ничего не обещал.
Слово за слово, тон разговора все выше, аргументы все многоэтажнее. В итоге, очень нехорошо расстались Дед с Репкой. Процедил сталкер сквозь зубы на прощание, что, раз такое дело, то отныне хабар, потом и кровью добытый, будет он кому-нибудь другому сдавать. Неужто Дед думает, что в Метро трудно скупщика найти? Да проще пареной репы!
Алёнка, вечером про этот разговор узнав, тоже на Деда накинулась с воем и упреками. Правда, тут уж Макарыч не стерпел, взял ремень солдатский да разъяснил неблагодарной девчонке, на кого можно хвост подымать, а на кого и не стоит. Убежала внучка из дома в слезах, а Дед, неожиданно сам для себя, снял с самой верхней полки в лавке бутылку дорогущего французского коньяка и... В общем, голова у него на следующее утро болела — не передать как. А тут еще Жучка заявился, мрачнее вентшахты заброшенной, и прямо с порога: я к тебе с дурными вестями, Макарыч. «Колеса», что ты нам втюхал, плохими оказались, негодными.
Дед ему: что значит «плохими», что значит «втюхал»? Вы просили, мы достали. Может, и просроченные малёха, но тут уж сам понимаешь, других нет и не предвидится. Зато окаянное название с бумажки на упаковке честь по чести, вплоть до последней буковки, лично сверял.
Да хоть до предпоследней, отвечает Жучка, а все одно не помогло. Помер пахан. Братва все понимает, сталкер в натуре старался, и к нему никаких предъяв. А вот тебе, старый хрыч, бабки придется вернуть.
Дед ну сокрушаться, к совести Жучкиной взывать, ныть, что нельзя так со своими-то, что заказ выполнен в срок и с немалым риском для жизни, но только Жучка ни в какую. Во-первых, говорит, оба мы знаем, что жизнью другой рисковал, а во-вторых, чё ты передо мной распинаешься? Мое дело маленькое, слово братвы передать. Хочешь — иди на сходняк, объясняйся. Только братву смерть пахана ну очень расстроила, и теперь, сам понимаешь, нервные все, аж чешутся. Чуть что не так — за перья да волыны хватаются. Мой тебе совет, Макарыч, как своему: верни бабос.
Постонал Дед еще чуток, но делать нечего. Те, из Треугольника, и впрямь шутить не любят. И поплелся он в свой «Универмаг», к сейфу.
Сказать по правде, такого сейфа, как у Макарыча, ни у кого во всем Метро не было. Не доверяя своим станционным умельцам, Дед в свое время заказал это чудо инженерной мысли у мастеров с Бауманского альянса. Был тот сейф вмазан прямо в стену подсобки станционной, в которой «Универмаг» располагался, и имел два замка — обычный, с ключом, и кодовый. Комбинацию кода владелец, больше всего в жизни боявшийся ограбления и малость поехавший головой на этой почве, менял каждый вечер перед сном, записывал на бумажку, а бумажку ту клал в нагрудный карман.
Провернул Дед ключ в замке, полез за бумажкой с кодом — а в кармане пусто. И в другом. И в третьем. Пропала бумажка!
Запаниковал торговец, стал на память код подбирать, да куда там! Еще больше запутался. Тут Жучка входит, дескать, сколько тебя можно ждать, старый? Дед, хоть сам холодным потом от страха обливается, марку держит, объясняет спокойно: сам видишь, Иван Николаич, форс-мажор нарисовался — замок проклятый что-то засбоил. Да еще для пущей наглядности пытается ключ в другую сторону провернуть. Так что рад бы, а ничем помочь не могу. Нужно мастеров звать и замок чинить. Не подумай чего такого, там ведь и мои патроны тоже лежат, и для меня это проблема...
Только Жучку так просто не возьмешь. Сгреб он Деда за грудки, к стенке притиснул и шипит: про свои проблемы кому другому расскажи! Думал я, нормальный ты мужик, Макарыч, а ты вот как? Кинуть нас решил? Лады, так братве и скажу. Но потом не плачь.
Понял Дед, что дело плохо. Даже если умельцы бауманские, что сейф ладили, сумеют замок открыть, это ж надо сначала гонца в Альянс слать, да пока те мастера еще приедут... А если не сумеют? И стал он Жучку умолять придумать, как бы спастись от гнева Китайгородских. Иван же как будто того и ждал: ладно, говорит, как не помочь старому, проверенному партнеру. Сумма, конечно, немаленькая, но ничего — вытрясу все свои заначки, у корешей одолжусь и внесу в общак, сколь положено. Вот спасибо! — радуется Дед. — Вот выручил! Ты не сомневайся, Иван Николаич, как только сейф откроют — все верну, да с процентами. А я и не сомневаюсь, кивает Жучка, конечно вернешь, куда ж ты денешься.
Сказав это, пошел он прочь, да на пороге оглянулся и говорит эдак небрежно: да, Макарыч, совсем забыл. Есть у меня маааленькое условие. Как говорится, все по-чесноку: ты мне, я тебе. Дед кивает торопливо, заранее на все согласный. Тут-то Жучка и выдает: вот и отлично. Значит, через неделю свадьба.
Дед аж заикаться стал. То есть кккак, спрашивает. А вот тттак, передразнивает его Иван. И учти, Макарыч: я на нормальное приданое рассчитываю. Сечешь?
Какое приданое?! Ведь не любит она тебя! — Дед кричит. Жучка в ответ: а нам любовь без особой надобности. Главное, чтоб жена мужа уважала и слушалась беспрекословно. А уж это я как-нибудь своими силами обеспечу. И кулак свой внушительный показывает.
А Репке я что скажу? — выдвигает новый аргумент Дед. А что ты ему говорить должен? — удивляется Жучка. Он тебе кто, чтоб перед ним отчитываться? Ничего не говори, ни ему, ни Алёнке. Вот через неделю приеду с корешами, увезу девку, и останется твой хваленый сталкер с носом — на Китай-городе ему меня не достать, руки коротки!
Дед скулит: да, тебя-то не достать, а я как же? Что говоришь? Побоится Репка с тобой из-за меня ссориться? Ох, Жученька... то есть, Ванюша, конечно, прости старика... Илюшка, он же бешеный! Да и сильно мне на том свете поможет, если ты моего убийцу следом отправишь?
Задумался Жучка. Как ни крути, а в чем-то прав Дед выходит. Да и сталкера известного во врагах иметь совсем не фонтан. Он же идейный, а такие хуже всего. Не сидеть же теперь из-за него на Китае безвылазно. И потом, отчаянный парень, которому терять нечего, и там дотянуться может... Ладно, говорит, уболтал, речистый. Сперва мы с тобой Репку уберем, а уж потом...
Замахал Дед руками: что ты, что ты, Ванюша! Не помощник я в таком деле! Стар, слаб, и потом, у нас тут Илюшку разве что на руках не носят. Если хоть малейшая ниточка ко мне потянется — пиши пропало. Убить, может, не убьют, а со станции точно погонят и «Универмаг» отберут. Куда я пойду? Кому нищий старик нужен?
Жучка его успокаивает: не ссы, Макарыч, не потянется. Я тоже не дурак, подставляться не хочу. Есть у нас на Китае пара отмороженных, братья Огородниковы. Им что человека прибить, что крысу... Ты только устрой так, чтоб Репка в ближайшие день-два на поверхность вышел, да мне весточку передай, и спи спокойно. Ну кто удивится, если сталкер из рейда не вернется?
Сказал так Жучка, хлопнул покровительственно по плечу Деда, да и пошел себе, насвистывая, по своим делам. А Дед пригорюнился. Вот ведь судьба-злодейка! Еще с утра был он сам себе хозяин и, почитай, на Кузнецком центральный человек, с которым начстанции при встрече первым здоровается, а теперь? Ни патронов, ни внучки, ни Репки, а сам до конца жизни от непредсказуемого зятька зависишь... Рассказать все Илье да люду станционному? А толку? Репин, конечно, парень хоть куда, но ведь таких деньжищ у сталкера отродясь не водилось. А если и набрать всем миром, то не станет же Репка безвылазно сидеть на станции и тестя караулить. Сталкера поверхность кормит. Уйдет — а Жучка со своими... как их, дьяволов... обмороженными, в общем, тут как тут. А уж если погибнет Илья...
Вышел Макарыч в расстройстве из «Универмага», глядь — а навстречу Репка топает, легок на помине. Как увидел Деда, заулыбался по привычке, шагнул было навстречу. Да потом вспомнил, видно, вчерашнюю ссору, нахмурился и отвернулся. И кольнула тогда сердце старого торговца черная обида. Вспомнил и он, как сталкер накануне его на всю станцию по матушке величал, как обещал другого скупщика для хабара найти. А вспомнив, решился.
Окликнул Дед Репку, а когда подошел тот, все так же хмурясь, повинился перед ним. Дескать, был неправ вчера, понял и осознал. Не держи зла, мил-друг Илюша. Так и быть, отдам тебе внучку-кровиночку. Хочу только, чтоб свадьба ваша была всем свадьбам свадьба. Чтобы на всю станцию пир горой! Чтобы люди о нем еще долго вспоминали! Закусок, дескать, я обеспечу, а ты бы со своей стороны расстарался, добыл несколько бутылок алкоголя довоенного? Да не водки какой-нибудь, а чего поинтереснее — виски там, коньяка или рома. На худой конец, текилы. Тебе ж оно проще пареной репы. Ну, договорились?
Счастливый Репка кивает, издает нечленораздельные звуки и обниматься лезет.
К тому времени народ уже вокруг собираться стал, все интересуются, что за шум, а драки нет. Деду только того и надо. Хорошо слышали?! — кричит. Будете свидетелями! Через три дня свадьбу играем! Приходите, друзья и соседи, милости просим!
Радость, шум, поздравления. Какой-то доброхот, конечно, не удержался, вякнул, сволочь: неужто, дескать, попроще нельзя? Зачем жениху из-за такой ерунды лишний раз жизнью рисковать? Ведь и в «Универмаге», чай, полки не пустые стоят, а все прочее и прикупить не грех в честь такого дела. Все-таки свадьба единственной внучки не каждый день случается... Дед в ответ руками разводит: да разве ж кто против? Я-то как лучше хотел. Чтоб людям праздник средь серых будней устроить, чтоб... Но если Илюша против, если опасается ...
Кто? Я?! — взрыкнул раненой вичухой оскорбленный в лучших чувствах сталкер. Чтобы потом говорили, будто Илья Репин собственную свадьбу нормально отпраздновать не смог?! Да я... Да мы... Всех приглашаю! Не только наших — всех! Кто ни придет ко мне на свадьбу — всем рад буду! Для каждого угощение сыщется по первому разряду!
Вот и чудно, вот и славно, кивает Дед, вовремя приметивший одного из Жучкиных корешей, Веньку Верца. Эй, уважаемый! Да, ты. Слыхал, что мой зять говорил? Передай всем, особенно Иван-Николаичу Жукову: этой ночью лучший сталкер Метро Иван Репин в последний раз на поверхность поднимается. Холостым. А через три дня всех на свадьбу ждем!
 В общем все рады, все довольны. Только Алёнка словно почувствовала неладное. Напустилась на Деда: не посылай Илюшку в рейд! Отмени свое условие! Тот под дурачка косит, брови лохматые вверх тянет: да о чем ты, милая? Какие условия? Я ж просто предложил. Ну, может, и поспешил на радостях-то, не подумал, как следует. Только ты сама прикинь: как Илья людям-то в глаза смотреть будет, если сперва согласился, а потом на попятный пойдет? Все-таки не свинарь какой-нибудь твой ненаглядный, сталкер. Человек героической профессии. И слово его — кремень!
 Поняла девушка, что ничего она тут не добьется, и к палатке любимого кинулась. Уж она и так, и эдак старалась его отговорить от выхода на поверхность — умоляла, плакала, ругалась. В сердцах пригрозила даже, что вместо него выйдет замуж за самого противного в округе мужика — за Жучку с Китай-города. «Переволновалась», — заключил счастливо улыбающийся Илья. Обнял невесту нежно, поцеловал раз сто и велел не тревожиться понапрасну, а лучше вещи собирать и к переезду в новый дом готовиться. Потом поправил на плече автомат и пошагал к герме, не оглядываясь.
 С тех пор его больше в Метро не видели.

 Жучка рад и счастлив. Ну до чего ж он хитрый и ловкий! Вон какую аферу провернул! Самого Деда Макарыча кинул, как лоха последнего. Ведь хоть и помер пахан, а ни о каком возврате средств, за лекарство заплаченных, базара не было. Если кто и жалел о патронах, ни за крысий хвост пропавших, то дальше перечисления, сколько ништяков на них прикупить можно бы было, дело не дошло. Только Жучка как рассудил: это для него, Ивана Жукова, и прочих нормальных пацанов наглость — второе счастье, а Дед ни в жисть не пойдет к братве права качать. Кишка у него тонка. Стало быть, дело верное. Но о таком фарте, чтоб и бабос нехилый поднять, и Алёнку заполучить, Иван даже мечтать не мог. Бабос, правда, выбить только предстоит, а за Репку пришлось Огородникам уже сейчас отбашлять, но оно того все равно стоит. Полюбасу конкурента мочить надо было. А Дед... да никуда он не денется, особенно теперь, когда с будущим зятем кровью повязан: братья-отморозки свое дело туго знают. И часа не прошло, как притопал к Жучке их старшой, Митяй, и отчитался: мол, все в ажуре, босс, задание выполнено. Репку мы твоего приняли грамотно, и пикнуть не успел. Там, метрах в ста от входа на Кузнецкий мост, на углу Пушечной и Рождественки, когда-то тошниловка была. На ее-то развалинах и получил сталкер Репин последнюю прописку. Прикинь, ржака: от самой тошниловки только груда кирпичей осталась, а с краю щит рекламный торчит, почти целый, только погнутый малёха. Аккурат под ним мы болезного и прикопали. Как ты и велел, забрали у него только стволы и патроны — ни шмот, ни снарягу не тронули, чтоб не засветиться ненароком. Хотя и жаль, снаряга у парня мировая была. Ну да что уж теперь. Да, чтоб ты не сомневался — вот! И с этими словами кладет Митяй перед Жучкой зажигалку. Репка покойный, хоть и не курил, эту хрень приметную — черненого металла, с накладкой в виде двух перекрещенных серебряных ножей на боку — всегда с собой таскал. За все Метро не скажу, но на пять станций в обе стороны от Кузнецкого моста зажигалку ту хорошо знали, а почему, отчего — о том речь еще впереди.
Хотел было Жучка зажигалку от греха в станционном сортире утопить, да передумал. Дед, небось, тоже доказательств захочет. Кстати, не пора ли навестить дорогого, хе-хе, тестя? Да и с Алёнкой самое время объясниться, пусть привыкает к скорой смене статуса. Башка, правда, второй день ноет, проклятая, а как резко двинешься, еще и кружится. Да и перед глазами будто мошки красненькие роятся. Как там батя покойный любил говорить? Пить надо меньше. Надо меньше пить...
С этими мыслями сунул Иван трофей в карман и вышел из палатки. Боец сопровождения, что с ним обычно таскался, вскочил привычно, но «бугор» махнул рукой: не нужен, мол, отдыхай. А если кто меня спрашивать будет, скажи, на Кузнецкий пошел, усек?
Усек, босс, кивает боец. Тока... не лучше ли того — отложить? Или хоть дрезину подожди. А то видок у тебя нынче исключительно... небоевой. Рожа, вон, красная, хоть прикуривай, и пот по ней течет. Не заболел ли?
Ничё, отвечает Жучка, шибко умным лосям, которые за базаром не следят, табло подправить силы найдутся. И не только на это. Так что сначала я на Кузнецкий, а потом... потом... на Третьяковку, во! Давно собирался кой с кем перетереть.
С тем он и отбыл. Но только в туннель углубился, как понял: прав был боец. Руки-ноги тяжелые, еле поднимаются, мышцы ломит, одежда от пота промокла, а в голове проклятущей кроме боли такие «вертолеты», что хоть за стены хватайся. По уму бы вернуться, пока отошел недалеко, но это ж по уму. Заела Ивана гордость. Мужик я, думает, или мокрица? Ведь нашим волкам только покажи слабину, враз обратно в Жучки разжалуют. Насчет Третьяковки, положим, я загнул, но уж до соседней-то станции сдохну, а дойду. Сам. Там у Деда дух переведу, а если не пройдет слабость, обратно и впрямь с последней дрезиной вернусь.
Долго ли, коротко ли шел Жучка, но рано или поздно заканчивается даже самый длинный и темный туннель. Вот и Кузнецкий мост, знакомые арки между грязно-рыжими колоннами, запах машинного масла и металла, лязг из мастерских... Дотопал Иван кое-как до «Универмага», глядь — на двери табличка: «Закрыто! Не беспокоить!». Жучка, понятное дело, на Дедовы запрещения чихать хотел. Тем более, раз на двери замка навесного нет, стало быть, хозяева внутри.
Вошел он в лавку и с порога услышал, что из глубин подсобки, где жилые апартаменты Дедовы, голоса доносятся, громкие да возбужденные. Судя по всему, ругаются Дед с Алёнкой, и ругаются не на шутку. Хотел было Жучка вмешаться, но как раз в этот момент...
ЧЕГО-ООО ты сделала?!! — рычит Дед, судя по голосу, успевший еще и за воротник залить.
Что слышал! — заходится Алёнка. — Да, это я, я у тебя из кармана бумажку с паролем от сейфа вытащила! Когда ты, пьяная скотина, избив меня, в отключке валялся!
Ах ты, дрянь! Тварь неблагодарная! А ну давай ее сюда! Слышишь? Немедленно давай сюда шифр, а то...
А то что?! — звенит торжествующий голосок девчонки. — Ну-ка руки! Руки, сказала, при себе держи! Не указ ты мне теперь! Вот Илья вернется, все ему расскажу! Он тебе...
Слышится звук смачной оплеухи, падения чего-то тяжелого и крик: Дура!!! Не вернется твой Илья! Его, поди, уже падальщики доедают!.. Куда?!
Звуки борьбы, сопение, а потом слышит Жучка, у которого от возмущения пополам с волнением дух захватило, как идиот Макарыч, явно севший на Алёнку верхом и зажавший ей рот, выдает... да практически все как было и выдает. То ли испугать строптивую внучку решил, то ли убедить, что ей теперь только одна дорога — смириться, а может, просто у старого козла от злости пополам с алкоголем мозг замкнуло. Да только эффект вышел прямо обратный.
Когда Алёнка вновь говорить смогла, выдала она, давясь слезами, что, если правда все это, то не видать Деду своих патронов вовеки. Сам же сказал — мастер с «Бауманки» только руками развел: не вскрыть сейф без шифра. Бумажку же, на которой тот шифр записан, она как раз на сохранение Репке передала. Лично видела, как тот ее в кармашек разгрузки убирал. А замуж за Жучку Алёнка все равно не пойдет. Сегодня же уйдет со станции... к красным, на Лубянку. Но сначала людям тут, на Кузнецком мосту, все расскажет. Конечно, вряд ли поверят девчонке без доказательств, а даже если поверят, то Жучка, гад, наверняка выкрутится. Но уж нервы обоим подлецам, молодому и старому, все равно помотают изрядно, будьте покойны. Да и безупречной репутации Дедовой конец придет. Так что еще неизвестно, кто последним посмеё...
Тут слова Алёнки сменились хрипом, а потом и тишиной.
Хана! Придушил старый девку, думает Жучка, выпуская рукоятку пистолета, которую все это время в кармане ледяными от волнения пальцами стискивал. Поначалу-то хотел он в комнатку ворваться, да самолично обоих на месте и положить, но вовремя остановился: ствол-то без глушака, а на дворе вечер. Скоро работяги со смен потянутся, вдруг кто услышит? А если и обойдется, то могут просто увидеть его, Жучку, из магазина выходящим, в котором рано или поздно двух жмуров найдут с огнестрелами. Тут уж не отмоешься. Лучше делать отсюда ноги, да поживее.
Только повернулся благоразумный Иван к выходу, как слышит за стеной сперва какую-то возню, а потом Дедово бормотание: Убил бы дрянь, да нельзя — все-таки я тебя Жучке обещал, а мне с ним сейчас ругаться никак нельзя. Так что полежи-ка ты тут, голубушка, подумай о своем поведении, покуда я до Китай-города сбегаю. Ты у нас без пяти минут мадам Жукова, вот пусть жених и решает, что с тобой, стерва малолетняя, делать. Захочет — пусть сам додушит, лишь бы подальше отсюда. Разве что роток я тебе на всякий случай заткну... вот так... да еще...
Но дальше Жучка слушать не стал — на цыпочках, не дыша из магазина выскользнул и дверь за собой прикрыл, как была. Сам же неподалеку замер, носом к стенке, чувствуя, как бешено сердце колотится, вот-вот из груди выпрыгнет, а к горлу тошнота подступает. Вовремя успел — вылетел из «Универмага» Дед. Потоптался немного на пороге, коротко выматерился, поправил на двери табличку и потрусил в сторону туннеля к Китай-городу.
Выждав еще немного, Жучка повернулся обратно к лавке и, невзирая на всю серьезность момента, не смог сдержать усмешки: судя по всему, Деда крепко пробрало. Никогда раньше, уходя со станции, не оставлял он свой драгоценный магазин незапертым, и вот вам пожалуйста! Видно, не захотел старый терять время на поиски замка снятого, да на возню с ключами. Оно, конечно, риск минимален: все местные знают, что означает табличка на двери, поэтому беспокоить раздражительного и злопамятного Макарыча не станут. В лучшем случае постучат и, не получив ответа, отправятся восвояси.
А потом Жучка машинально сунул руку в карман, но не в тот, где пистолет лежал, в другой, и тут его озарило!
Воровато оглядевшись по сторонам и убедившись в отсутствии посторонних глаз, Иван приоткрыл дверь магазина только чтобы протиснуться внутрь и тут же захлопнул ее за собой. И не просто захлопнул, а даже шпингалет с той стороны задвинул. После чего, привалившись к двери спиной, сполз по ней, усевшись на пол, тяжело дыша и обливаясь потом. В голове «бугра» со щелчками вставали на места элементы мозаики.
Дед будет искать его, Жучку, на Китай-городе. Пока он доберется до станции, пока выяснит, что с «бугром» разминулся. Опять же, до чего удачно Жучка обмолвился, будто с Китая на Третьяковскую собрался! В идеале, Макарыч или туда рванет, или на Китае будет дожидаться. Но даже если с ходу в обратку намылится, времени пройдет уйма. Тем паче, что ночь на носу, и дрезин до утра не будет. А тело Репки лежит совсем рядом от входа на Кузнецкий мост. Даже повод выйти через местную герму есть, лучше не придумаешь. Только бы успеть! Только бы...
Щелкнул Иван выключателем, засветилась тусклая лампочка, и начал «бугор» торопливо подбирать снаряжение для выхода на поверхность.
Примерно через полчаса, уже облаченный в «химзу» и противогаз с панорамной маской, вооруженный самым мощным фонарем и противопехотной гранатой в пару к своему пистолету, Жучка на минутку заглянул в жилой отсек. Алёнка лежала на раскладушке, лицом к стене, укрытая по самые уши. Посмотришь со стороны — спит девчонка, умаявшись за день. А то, что во рту плотный кляп из какой-то тряпки, руки за спиной наручниками скованы, а ноги ремнем связаны, под одеялом не видно. Особенно если его вернуть на место и даже подоткнуть заботливо... вот так.
Обнаружили Алёнку только через несколько дней, когда та уже стала ощутимо попахивать...

У «гермы», закрывающей станционный эскалатор, конечно, была охрана. Один из постовых, сопливый совсем пацан, даже ствол на подходящего Ивана наставил. Стой, мол, кто идет! За какой надобностью? А вот второй, мужик постарше, Жукова сразу признал. Ой, блажит, кто же это к нам пришел? Такой важный, такой грозный! Уж не сам ли Мельник пожаловал? Или Хантер? Или даже... да нет, быть того не может! Неужто сама Нюта, Победительница Зверя?!
Привет, Зуев, скрипнув зубами, кивает Жучка. Мне бы на поверхность. И патроны заранее приготовленные постовому протягивает — стандартная плата за проход.
Только Зуев, язык без костей, тех патронов в упор не видит. Явно скучно балаболу у «гермы» куковать, вот и отводит душеньку, форсит перед сопляком своим. Вот теперь признал, лыбится. Никакая то не Победительница. Наше вам с кисточкой, Жученька, сосед дорогой! Квалификацию сменили? В сталкеры подались? Чую, скоро всем добытчикам окрестным туго придется! За рейд-другой весь хабар в пригоршне вынесете, ничего не оставите. Гля, покраснел, покраснел-то как! Угадал я, значит! Гы-гы-гы!
У Жучки и впрямь от ярости к лицу и шее кровь прихлынула. Так бы и приласкал сейчас говорливого постового фонариком по темени, да нельзя. И время уходит. Собрал Иван всю волю в кулак и отвечает ровным голосом: очень смешно. Садись, Зуев, «пять». А теперь, может, возьмешь патроны и пропустишь меня? Я, в отличие от тебя, бездельника, тороплюсь. Или мне к твоему старшому сходить, поинтересоваться, с какого ты, юморист, человека зря на пороге в «химзе» паришь?
Только и Зуев не лыком шит. Сходи, сходи, Жученька, отвечает, сделай милость. Старшой-то ведь тебя о том же спросит, что и мне сугубо интересно.
Это о чем же? — цедит Иван.
А о том, с чего ты, товарищ дорогой, на поверхность через нашу «герму» намылился? Аль на вашем Китае штурвал заклинило или петли проржавели? Может, послать малого в мастерскую за масленкой? Или лучше сразу за начальником безопасности, как считаешь?
Понял Жучка, что шутки кончились: услышав последние слова напарника, молокосос весь подобрался, ствол опущенный вновь поднимать начал. Не хватало и впрямь с безопасниками тутошними разбираться. Цапнул Иван Зуева под локоток и говорит: слушай, Вася...
Ну, положим, Витя, поправляет его Зуев.
Витя, покорно соглашается Жучка. Ты, вот что... отойдем-ка на два слова. Нечего твоему малому уши греть. Дело у меня на поверхности конфиденциальное. Интимное, можно сказать.
Интииимное, тянет тот с усмешкой. Никак не успокоишься, что Макарыч внучку не за тебя, а за Илюшку нашего отдает? Наверху решил невестушку сыскать?
Но все же отошел, не стал артачиться. Жучка же, изо всех сил изображая смущение и голос понизив, продолжает: не совсем. Хотя без Репки вашего, будь он неладен, тут и впрямь не обошлось. Черт меня дернул с ним «на интерес» поспорить!
Зуев заржал, ровно конь-людоед, которые, говорят, в районе Беговой водятся, где раньше ипподром был. Зажигалка? — спрашивает, вытирая слезы.
Она, проклятая, отвечает Жучка, старательно тупя глаза.
Была у Репки-покойника омерзительная привычка: спорить, как он выражался, «на интерес». Выиграешь — получай честь по чести патроны или товар какой, уж как вы там договаривались. А проиграешь — не обессудь: в недельный срок обязуешься выйти на поверхность — один, вооруженный только пистолетом («чтоб застрелиться было сподручнее, если что! гы-гы!»). И не просто выйти, а в условленном месте забрать из тайника и принести владельцу зажигалку. Ту самую, что Митяй-Отморозок накануне Жучке приволок.
В общем, сам понимаешь, Зуев, какой из меня сталкер, закончил свою «печальную повесть» Иван. А Репкин тайник к вашему выходу самый ближний. Пропусти, будь человеком! И так боюсь до одури... — а сам снова патроны протягивает.
Оправдался расчет: насмеявшись вволю, Зуев ссыпал мзду в карман и махнул младшему: открывай! Даже на прощание по спине горе-сталкера хлопнул и от души пожелал «ни пуха!». Жучка смиренно поблагодарил, мысленно пообещав проклятому постовому скорой и мучительной смерти, чуть ли не со скрипом протиснулся в приоткрытую дверь и ступил на эскалатор, ведущий наверх.

Пока Жучка, обильно потея под «химзой» и тяжело дыша, карабкался по крутым ступенькам бесконечного эскалатора, стойко игнорируя сначала дурноту и головокружение, а потом и усиливающуюся боль за грудиной, Макарыч очутился на Китай-городе. Торопливо утер рукавом мокрый лоб и кинулся к Иванову жилищу.
У себя? — выдохнул он шагнувшему навстречу охраннику.
He-а, зевнул тот. Давно уж нет.
Как нет? — чувствуя, что у его подкашиваются ноги, переспросил несчастный торговец.
Обыкновенно. Постой, а разве босс не к тебе двинул? Вроде, базарил, сперва на Кузнецкий, а потом... — бугай снова оглушительно зевнул, продемонстрировав отсутствие нескольких зубов и весьма плачевное состояние прочих.
Что потом? Что?! — едва не взвыл Дед.
Дык, на Третьяковку, вроде. Ну да, точняк. Разминулись вы с ним, видать. Бывает. А ты чего хотел-то? Может, передать чего боссу, как вернется? Или подожди вон, в заведении — охранник лениво указал на кабак неподалеку и, со скрипом почесав заросшую щеку, добавил: Хотя он может и на ночь там остаться, факт...
Не слушая дальнейших разглагольствований «быка» на тему того, что «босс, уходя, в натуре, выглядел сильно не айс», Макарыч побрел прочь, сам не зная, куда. Как оказалось, аккурат в сторону того «заведения», что рекомендовал Жучкин телохранитель. Тяжело рухнул на обшарпанный пластиковый стул, жестом попросил принести выпить. Глотнул из кружки, не чувствуя ни вкуса, ни градуса.
Что делать? Что делать?! — мысль била в своды черепа, как муха о стенки перевернутой банки. Вот же не вовремя унесла нелегкая эту жирную сволочь! Раз я его по дороге сюда не встретил, значит, и впрямь на Третьяковку уперся. Небось, сидит сейчас в тепле, сытый и пьяный... может, даже бабенку тискает, а ты ищи его ночью... А ведь сейчас каждая минута на счету: кто знает, где эти отмороженные Репку оставили? Может, сталкера давно уже муты сожрали, вместе с разгрузкой? Что же получается, всё зря, не видать мне теперь своих патронов? Ах, Илюшка, Илюшка! Видно есть на земле справедливость. Даже мертвый ты мне отомстить сумел, с того света дотянулся!
От осознания этой мысли Дед аж застонал и, вцепившись обеими руками в бороду, дернул, что было сил. Резкая боль помогла, отрезвила.
Стоп, Костя! — велел себе торговец, сморгнув выступившие слезы и машинально отряхивая с пальцев вырванные волоски. Не хватало еще от расстройства ласты склеить на радость разной сволоте с Алёнкой-стервою во главе. Не для того ты выжил тогда, во время конца света, и все эти долгие годы в Метро наверх карабкался. Никто о тебе, дорогой ты мой человек, на этом свете не позаботится, кроме тебя самого, никому ты больше не нужен. Стало быть, прекращаем панику, дышим спокойно и думаем.
Еще раз глотнув сивухи и кинув в рот завиток тонко наструганного вяленого мяса, тарелка с которым обнаружилась по соседству с кружкой, Дед обвел глазами «зал» — дюжину разномастных столов под тентом. Как обычно поздним вечером, большая их часть уже была занята обитателями станции и гостями этой подземной Тортуги.
Может статься, как раз Жучка-то мне и без надобности? — размышлял Макарыч. Я ведь его, стервеца, хорошо изучил за эти годы. Где Репкино тело, Ванюша, будь он неладен, за просто так мне не скажет. Не меньше половины того, что в сейфе лежит, себе потребует. А может и вовсе кинуть: скажет, не в курсе, или брякнет что-нибудь от балды — поди, проверь. А сам бумажку добудет, опосля чего или шантажировать меня начнет, или... — Макарыч похолодел и громко сглотнул. — ...или попросту уберет к такой-то маме. Тогда и «Универмаг», и Алёнка, и патроны — все ему останется. Репки теперь нет, бояться ему нечего... Ыыы!!! Так, спокойно, Костя, спокойно. Еще не все потеряно. Понять, в чем ты действительно нуждаешься — наполовину получить желаемое, так ведь? А раз так, то про Жучку временно забываем. Что нам с тобой сейчас действительно нужно, так это найти исполнителей. Этих самых Огородников. Во-первых, их двое, стал-быть, и шансов на удачу вдвое больше. Во-вторых, объяснять им ничего не надо — достаточно сунуть рожок-другой, и они мне бумажку с шифром сами принесут. Без вопросов. Мало ли, какие у заказчика причуды. Главное — понаглее быть, здешняя публика наглость уважает...
Дед почувствовал, как в глазах светлеет, а плечи, с которых словно скинули тяжеленный рюкзак, под горловину забитый товаром, сами собой расправляются. Встретившись взглядом с хозяином заведения, он демонстративно покачал взад-вперед патрон, держа его враспор между большим и указательным пальцем, а потом кивнул на стул рядом с собой.
Увы, носатый ресторатор ничем не мог помочь уважаемому гостю. Как и ожидалось, Митяя и Толяна Огородников Давид хорошо знает, потому что кто ж не знает этих шаромыжников. Давид — это я, а я — это Давид, что, в общем, не имеет ни единой разницы, но раз уж вы спросили... Так мы за Огородников. Знаете, сильно между нами, но я бы повесился на собственных подтяжках, будь у меня такие дети и подтяжки. Оба два имелись тут еще часа... ой, что-то с памятью моей ссс... пасибо большое. Так я говорю, еще часа три назад они во всю мозолили мне глаза и норовили покушать в кредит, наивные. Можно подумать, кого-нибудь еще в этом мире интересуют кредиты, когда в любой миг у человека сто четыре возможности отправиться на тот свет, не сказав последнее «алё». А ведь мой покойный папа говорил... Да-да, конечно, ближе к делу. Я вовсе не такой идиёт, как эти два, и понимаю, шо такое, когда у человека мало времени. Хотя, спроси вы мое скромное мнение, я бы вам сказал, шо как раз времени-то у нас теперь... понял, благодарю. Возвращаюсь к теме разговора без задержек, как скорый поезд номер ноль-семьдесят три-я Москва-Бердянск, до которого один неудачник не доехал вовремя двадцать лет назад... Как о чем я? Да! Огородниковы. Они ушли. С концами. Куда ушли? Ох, да что же, в самом деле, я сегодня такой рассе... й-богу, как приятно иметь дело с понятливым и нежадным человеком, гранмерси! На Третьяковскую. По делам, да. Нет, не сказали, увы. Г-дь с вами, вы делаете мне грустно такими подозрениями. Нет, это совсем не амнезия, и еще один патрон нисколько не поможет, хотя было бы неплох... орошо, если вы таки настаиваете, то я бы мог предположить. Говорят, некто Фикса... хоть пытайте меня работающим утюгом, я понятия не имею, кто этот подручный знаменитого Учителя и для чего он собирает людей, способных за деньги чуть больше, чем на всё. Так что если бы эти два были нужны мне немного сильнее, чем совсем нет, то я бы имел основания для некоторой спешки. А нет... о, вы просто князь! И все же я вас покидаю. Увы-увы, зовут дела и мой дорогой друг Плюха, чтоб я был хотя б на треть здоров так, как этот тип с бездонным чревом...
Избавившись, наконец, от носатого, до боли напоминавшего ему комара в темной комнате душной летней ночью, Дед вновь загрустил. По всему видать, от похода на Третьяковскую не отвертеться. Но как же не хочется! Далеко, да и откровенно боязно — одному, ночью, без оружия...
И тут слышит он, словно окликает его кто-то.
Оглянулся Макарыч — никого. Тьфу ты, думает, пропасть, уже мерещиться стало! А повернулся обратно, глядь, на том месте, где только что хозяин кабака сидел, устроился какой-то тип. Ох и странный! Одет в старую, линялую форму путевого обходчика, разве что без фуражки, зато с налобным фонариком светодиодным поверх волос, аккуратно подстриженных, сединой тронутых. Лицо бледное и какое-то болезненно-рыхлое, словно сыр овечий. А глаза — брр! — ну просто сверла алмазные. Смотрит незнакомец на Деда этими своими жутковатыми глазами, не мигая, губами обескровленными шевелит, а слова как будто внутри черепа у Макарыча звучат: вечер добрый, уважаемый. Я тут случайно слышал ваш разговор с Давидом... Не подумайте ничего такого, просто я тоже на Третьяковскую собираюсь. Вот и подумал, что вдвоем нам и веселей будет, и безопаснее. Что скажете? Берете меня в попутчики?
Хочет Дед отказаться, а сам не в силах от глаз незнакомца взгляда отвести. И вот уже он кивает, послушно со стула встает и движется к выходу следом за новоявленным попутчиком. Еще немного — и поглотила обоих непроглядная чернота туннеля, что ведет в сторону Третьяковской. И не то странно, что движения Макарыча были дерганными, как у куклы на шарнирах, и даже не то, что от спутника его пахло тяжелой затхлой сыростью, какая доносится из недр самых глубоких, заброшенных колодцев. Просто никто из людей — ни те три десятка, что пили, ели и балагурили той ночью в баре на Китай-городе, ни какие-либо другие, — не заметил, как, куда и с кем ушел известный торговец с Кузнецкого моста. Словно только что был человек — а вот уже нет его.
Нигде больше нет...

Жучке так плохо, как не было, кажется, еще ни разу в жизни. Он едва переставляет ноги (левая чем дальше, тем хуже подчиняется хозяину), через каждый десяток шагов останавливаясь, чтобы набраться сил. С левой рукой тоже проблемы — пальцы, совсем ослабевшие и какие-то чужие, будто из них разом выдернули все до единой косточки, уже дважды выпускали фонарь, не разбившийся исключительно по счастливой случайности. Окружающий пейзаж в узком, трясущемся круге мутного света крутится и плывет, вызывая в памяти далекие воспоминания детства об аттракционах в парке отдыха. Режущая боль то и дело пронзает грудь Ивана, вырывая из пересохшего горла стоны. Это неправильно, это смертельно опасно, ведь на звуки наверняка сбегутся хищные твари, которыми кишит поверхность Москвы две тысячи тридцать третьего, но Жучка давно уже не способен здраво рассуждать. Он просто тащится вперед, подволакивая ногу, как смертельно раненый пес, стремящийся сдохнуть у хозяйского порога.
Но вот, наконец, и нужное место. Рекламный щит на краю кургана из кирпичей, бетона, прутьев арматуры и битого стекла, о котором говорил Митяй-Отморозок, невозможно перепутать ни с чем. Жучка сгибается пополам, пытаясь найти в себе силы для последнего рывка, и с ужасом понимает, что их нет. Совсем. Он выжат досуха, до последней капельки. Но даже не это самое страшное. Похоже, все муки Ивана Жукова были напрасны. Он опоздал. Что это за человек сидит на корточках рядом с разворошенной могилой, повернув голову в его сторону? Неужели проклятый Дед добрался сюда первым? А может... ну конечно! Это сам Репка! Неупокоенный мертвец вернулся с того света, чтобы отомстить своему убийце!!!
Что делать?! Как остановить то, что уже мертво? Разве что гранатой? Тем более что усики предохранительной чеки «эфки» Иван предусмотрительно разогнул еще в вестибюле. Понимал, что в толстых резиновых перчатках вряд ли получится, да и времени может не хватить. Теперь граната лежит в кармане, достаточно рвануть сначала «липучку», потом кольцо чеки, и... Куда там! В голове не осталось ни одной мысли, кроме: «БЕГИ! Беги назад! К метро. К людям. К жизни».
Развернувшись в последнем, отчаянном рывке, Жучка делает шаг. Внезапно куда-то исчезает воздух. Иван падает на колени, пальцы правой, послушной ему руки тщетно скребут по резине маски, бессильно скользят по ее стеклу. А потом, будто из-под земли, перед ним вырастает, заслоняя весь мир, гигантский черный силуэт. На нем невозможно различить ничего, но он движется и он жуток. Так невыразимо жуток...
Последний разряд жгучей боли, пронзающей его грудь, Жучка встречает почти с облегчением...

Если честно, на Кузнецкий мост Кошка совсем не собиралась. Не было у нее там никаких особенных дел, да и ночь только началась. Самое время для сталкера. Особенно для сталкера-одиночки, который, во-первых, не совсем человек и, во-вторых, не совсем мужчина. Точнее — совсем не мужчина, хотя первое куда критичнее: если бабу-сталкера большинство обитателей Метро терпеть еще может, то о кое-каких мутациях оной лучше помалкивать.
Как всегда при мыслях о подобном жутко зачесался шрам на месте отрезанного пальца. Но не снимать же перчатки посреди улицы. Счетчик Гейгера, конечно, не верещит, и все же береженого бог бережет. Так что Кошка только ругнулась тихонько и поскребла зудящей рукой о бедро, не забывая обшаривать глазами улицу. И правильно сделала! Из подвала метрах в ста от нее показалась какая-то мерзкая чешуйчатая тварь размером с некрупную собаку. А следом — еще и еще. Таких Кошка до сего дня не видела и проверять, на что они способны, ее совершенно не тянуло. Опять же, как сказал кто-то умный: сталкер — это не тот, кто хорошо стреляет, а тот, кто хорошо умеет не доводить дело до стрельбы. И вообще, лучший способ избежать опасности — резвые ноги.
В общем, Кошка свернула на Рождественку и некоторое время кралась по ней, держа автомат наготове, пока не уперлась в завал: дом, в который давным-давно, не иначе как, попал тяжелый снаряд, сложился внутрь и теперь представлял собой груду развалин. Сбоку от нее торчал рекламный щит — Кошка часто видела такие в городе и знала, что до войны люди рисовали на них то, что хотели продать другим. Так вот, этот щит, в отличие от большинства виденных ею раньше, был почти целым, только столб немного погнуло. А у самого основания этого столба пара облезлых собак, негромко рыча, что-то старательно раскапывала.
Кошке стало любопытно. Подобрала она кусок кирпича и швырнула в «искателей». Короткий визг возвестил о том, что прицел был точен. Еще пара снарядов, после чего псы, недовольно рыча и оглядываясь, покинули место раскопок.
Приблизившись, Кошка разглядела торчащую из-под обломков человеческую ногу в «химзе» и тяжелом ботинке. Кажется, коллега-сталкер. Кажется, умер совсем недавно. Кажется, ему кто-то помог, и совсем не зверье, заключила девушка после краткого осмотра. Вздохнула и, стараясь не шуметь, принялась разгребать завал.
Не сказать, чтоб очень скоро, но она все же откопала тело, присела с ним рядом, переводя дух, и задумалась. Честное слово, ерунда какая-то получается: убит молодой и крепкий парень. Судя по всему, сначала ему размозжили затылок, а потом аккуратно перерезали горло. Нет, сам факт убийства человеком человека совсем не удивляет, а вот почему тело не обобрали? «Химза», вон, совсем новая, одежда под ней хорошая, разгрузка явно не пустая, рюкзак за плечами. «Намордник», опять же, куда как получше, чем на ней самой. Спугнул кто-то убийц? Ага, а под кирпичи покойничек сам заполз, или это зверюшки сердобольные его с головой завалили?
 Кошка против мародерства ничего не имела, здраво считая, что жмуру от того всяко не холодно и не жарко. Лично она, наверное, даже рада была бы, если после смерти ее вещи кому-то сгодились, а не пропали зря. Но только она принялась расстегивать на покойном разгрузку, как слева, аккурат с той стороны, где находился спуск на Кузнецкий мост, показался человек.
 Кошка замерла, погасив фонарик, готовая стрелять на поражение. Первой мыслью было: убийца неизвестного сталкера все-таки решил вернуться и поживиться богатой добычей. Если так, то печально... для него — позиция девушки была куда более удачной, и делиться найденным, потратив на раскопки столько времени, она не собиралась. Но чем дольше Кошка наблюдала за приближающимся человеком, тем больше недоумевала. Уж больно странно тот двигался — рывками, пошатываясь из стороны в сторону, приволакивая левую ногу. Ранен? Да нет, не похоже. Кошка вспомнила, как ее знакомый по кличке Вотан, егерь с Ганзы, напившись, ковылял по кабаку примерно так же, хрипло рыча: «Я зооомби!» и еще, почему-то, «мозгиии!». А из бессвязных объяснений егеря девушка поняла только, что это все из кино довоенного, про живых мертвецов. Это она точно запомнила, потому как удивилась очень: «живых» —  и при этом «мертвецов». Подумала тогда еще: похоже, предки были совсем ку-ку, раз сочиняли такой бред...
 Но бред, или не бред, а пора было заявить неведомому «зомби» о себе и своих правах на барахло покойника. Кошка медленно встала на одно колено, навела на приближающуюся фигуру — вроде бы совершенно безоружную, кстати! — автомат. Замерла, не снимая пальца со спускового крючка. Окликать не стала: если «зомби» не полный идиот, поймет и сам, что лучше поворачивать подобру-поздорову. Тот, и впрямь, остановился. Потом вдруг согнулся пополам, упершись руками в колени, словно в рвотном спазме. Может, все-таки ранен? Или...
 Однако что «или» Кошка додумать не успела: из арки за спиной «зомби» вдруг появился мутант. И не просто мутант — мутантина! Здоровенная, заросшая серовато-бурым мехом мускулистая тварь вот с такими зубами. То ли мишка, то ли мышка, в темноте не понять. Но если даже и мышка, то такая, знакомиться с которой Кошку совершенно не тянуло. Лучше, пока оно охотится на неведомого «зомби», потихонечку делать ноги.
Кошка, стараясь не делать резких движений, развернулась и бочком, бочком стала сползать с насыпи. Конечно, хотелось вскочить и рвануть, что было сил, но ведь так недолго и ноги переломать в темноте, после чего стать для неведомой твари законным десертом. Тварь же, судя по всему, вплотную занялась «первым блюдом»: за спиной Кошки послышалась невнятная возня, шуршание, треск, а потом вдруг — оглушительный грохот, яркая вспышка, что-то бьет девушку в голову, и она кувырком летит с насыпи вниз...

* * *

Пётр Андреевич замолкает, жадно припав к кружке с остывшим за время долгого рассказа чаем. Подождав, пока он смочит пересохшее горло, Артём решает уточнить:
—   А что там взорвалось?
—   Неужели не догадываешься? — удивляется старший. — По-моему, все совершенно понятно. Жучка ведь, когда из «Универмага» уходил, гранату с собой прихватил. Так сказать, на всякий пожарный. «Ф-1», в простонародье — «эфка». Видел, поди?
Артем кивает.
—   Ну вот. А у нее как: сначала усики у предохранительной чеки разогни, потом за колечко дергай. Чека — долой, спусковой рычаг под воздействием пружины ударника поворачивается и отлетает, ударник накалывает капсюль, три-четыре секунды — и бабах! — под три сотни осколков во все стороны! Страшная штука. Так вот, как я тебе уже говорил, Жучка усики чеки заранее отогнул, прежде чем гранату в карман класть. Осталось лишь за кольцо дернуть, что мутант в процессе трапезы благополучно и проделал. В результате мало того, что самому ему башку разворотило, так еще и Кошке осколок в голову прилетел.
—   И она умерла? — задает новый вопрос паренек, которому очень хочется, чтобы странная девушка-сталкер («интересно, а такие и правда бывают?») осталась жива. Правда, еще в самом начале рассказчик упомянул, что в его странной сказке умерли все. Значит, и она тоже...
—   Кошка-то? — Пётр Андреевич хмыкает. — Вот этого не знаю, брат. Тут вариантов множество. Может, и умерла. Может, осколок по касательной пришелся — она ведь достаточно далеко была, — и лишь оглушил. Но, падая, напоролась девчонка на арматурину торчащую, или все той же головой — да об камень. Может, упала удачно, но, пока в отключке валялась, ее зверь какой нашел и сожрал — не одна же «мышка» в тех краях охотилась. А может, и повезло чертовке: вовремя очухалась, заработав только шишку да пару ссадин, и ушла. Ведь какая-никакая она, но все ж таки кошка. А у кошек, Артём, в отличие от нас, людей, целых девять жизней. Одну-то она в ту ночь всяко потратила, да вдруг не последнюю? Глядишь, еще встретишь ее когда-нибудь, тогда сам и спросишь, чем дело кончилось...
С этими словами он подмигивает пареньку и потягивается, распрямляя затекшую спину, а потом замолкает. Молчит и Артём, по привычке глядя в огонь и слегка поерзывая на месте. Наконец, Пётр Андреевич не выдерживает и со смехом хлопает напарника по колену:
—   Ладно уж, спрашивай! Вижу ведь, что у тебя еще какой-то вопрос остался, аж распирает.
Артём смущенно улыбается и пожимает плечами, словно говоря этим: «все верно, мол, раскусил», а потом выдает совершенно неожиданное:
—   Мораль сей басни какова?
—   Чегооо? — удивляется Пётр Андреевич.
—   Так обычно дядя Саша говорит, — поясняет паренек. — Мораль сей басни такова... Вот я и думаю: вы, конечно, сказали, что это сказка, а не басня, но...
—   Понял, можешь не продолжать, — кивает старший и задумывается. — Ну, например, как тебе такая мораль: сказка сказкой, но иногда и так бывает, что Дедка — за Репку, Репка — за бабки, бабки — за внучку, внучка — за Жучку, Жучка — за Кошку, Кошка — за мышку... НЕ В ОТВЕТЕ!
И он весело смеется, видя обескураженное лицо напарника, но тут же, посерьезнев, вскидывает голову, прислушиваясь к донесшемуся из туннеля тихому звуку:
—   Кто это там? Эй, Артём! Глянь-ка!

От составителя 

Привет, выжившие!
Вот и случилось то, к чему мы все шли долго и планомерно. Закончились все мытарства (ну, авторов-то — точно, а о себе я, с присущей мне скромностью, умолчу), отвозмущались все не попавшие, а попавшие, напротив, отликовались. (Хех, знали бы они, насколько на самом деле попали! Старшие товарищи по клавиатуре, для которых эта публикация уже не первая, могут кое-что порассказать на тему того, как легко подсесть на иглу публикаций, и как тяжело без регулярной «дозы».) Настало время подвести некоторые итоги.
Традиционно не буду сравнивать новый сборник ни со вторым, ни, тем более, с первым. Просто озвучу тут некоторые впечатления.
Во-первых, анонимность. Несмотря на то, что кое-кто из авторов не выдержал и «спалился», а кого-то вычислить не составило особого труда, в целом я считаю, что эксперимент удался, и следующий конкурс мы будем проводить по тем же правилам. Если же многие фамилии авторов «Сказок Апокалипсиса» для постоянных читателей нашей серии откровениями не станут, то это ни в коей мере не является проявлением непотизма с моей стороны. Просто еще одно подтверждение того, что мастерство не пропьешь. А присутствие в сборнике рассказа собственной жены — это приятный сюрприз для вашего покорного слуги, не больше, но и не меньше. Наконец, тут есть еще и абсолютный лидер сборника (и притом — новичок в серии) Сергей Шивков аж с четырьмя (!) отличными, не похожими друг на друга, оригинальными историями. В общем, как любит повторять мой любимый писатель-фантаст Генри Лайон Олди, «Писать надо лучше!». Вот и весь секрет. А моим дорогим Агентам Добра и Света, сбившим влет уйму птиц не самого возвышенного полета, тем самым изрядно облегчив мое редакторское бытие, — низкий поклон.
Во-вторых, тема, и насколько я доволен ее раскрытием. Тема довольно сложная и с подвохом, несмотря на кажущуюся простоту. Уж больно специфический это материал — сказки, помноженные на реалии «Вселенной». Хорошую же сказку написать куда сложнее, чем даже просто хороший рассказ. Скажем так: итогом я вполне доволен, хотя, если честно, надеялся на большее. В первую очередь — касательно сюжетов. Ну да нет предела совершенству. С другой стороны, кроме ставшей уже традиционной для наших сборников схемы «21+1», в «Сказках Апокалипсиса» есть еще бонус в виде басен. Какой из фантастических сборников современности может похвастать таким? Так что в этом отношении недрогнувшей рукой ставлю сборнику уверенную «четверку».
В-третьих, уровень самих рассказов. О новичках не говорю, а вот в текстах «старичков» вполне заметная тенденция к росту. И вполне объяснимая. Не стану вдаваться в рассуждения, что есть врожденный талант и насколько он влияет на конечный результат, но мастерство достигается только многократным повторением. «К станку» раз за разом, с учетом прошлых ошибок и неудач. В нашем случае — много читать и много писать. Судя по всему, с этим у «метростроителей» все в порядке, чему я очень рад. Так держать, друзья! И помните: нет предела совершенству.
В-четвертых, выполняю обещанное. На самом деле многие из рассказов, которые вы уже прочитали в этой книге (или только собираетесь прочитать; есть и такие, думаю), вполне укладываются в тему нового конкурса. Совершенно нестранно и даже закономерно: хорошую историю всегда можно рассматривать под несколькими углами. И да, я вполне отдаю себе отчет, как, узнав вожделенную тему, возликуют любители ураганной стрельбы и частых взрывов, адепты безудержной кровищи и пестуны кошмарных монстров. Какое количество тестов рухнет на почту моим Агентам в следующий раз (друзья, ведь вы меня не бросите, правда?). Отдаю и предостерегаю заранее: как и в случае со сказками, тут все не так уж просто. Мастерство мастерством, но в очередной раз читать тесты сугубо из разновидности «мы идем крушить врагов, любимые нас ждут» однообразно и тоскливо. И не жалуйтесь потом, получив вежливое, но твердое «спасибо, нет». Лучше заранее подумайте как следует, что же произошло такого на просторах «Вселенной»?
О ЧЕМ МОЛЧАТ СТАЛКЕРЫ?

Вячеслав Бакулин